Ты принадлежишь мне!

Журнал был глянцевым. Тяжёлым, с плотными страницами и запахом типографской краски и чего-то цветочного — реклама духов на развороте, женщина смотрит мимо горизонта с видом человека который никогда в жизни не ездил в метро. Патриотка сидела в кресле у окна и держала его двумя руками и хмурилась. Не потому что читала что-то неприятное. Просто хмурилась — по привычке, потому что занятие было идиотским и она это знала, и тем не менее вот уже двадцать минут сидела и листала страницы с выражением человека изучающего оперативную документацию. Топ-15 романтических мест города. Свидание которое он не забудет. Как удивить партнёра если он думает что видел всё. Патриотка смотрела на фотографии кафе — тёплый свет, деревянные столы, свечи, какие-то цветы — и пыталась прикинуть. Ресторан отпадает сразу — слишком шумно, слишком много людей которые будут смотреть на неё, а не на него. Ему это не понравится. Не потому что он против внимания — он просто не заметит внимания, он не видит как люди оборачиваются, и это не поможет. Нужно что-то другое. Что-то что он почувствует. Это было сложнее чем казалось. Обычно когда она думала о том чтобы произвести впечатление — она думала визуально. Внешность, костюм, жест, взгляд. Всё то что работало на публику, на камеры, на людей которые смотрят и видят. Найти не видел. Найти слышал. Чувствовал. Воспринимал мир через другие каналы. Значит нужно думать через другие каналы. Патриотка перелистнула страницу. Хмурилась сильнее. Джазовый концерт под открытым небом. Живая музыка, летний вечер, вино и закуски. Она остановилась. Музыка — да. Он слышит хорошо. Лучше чем большинство людей — она это давно заметила, по тому как он поворачивал голову на звуки которые она сама едва различала. Открытый воздух — тоже хорошо. Запахи. Температура. Ощущение пространства. Закуски она принесёт сама. Его закуски. Не то что дают на таких мероприятиях. Она начала загибать страницу. — Это что, кафе? Патриотка подняла взгляд. А-Трейн стоял рядом и смотрел на разворот с тем выражением которое у него всегда появлялось когда он обнаруживал что-то неожиданное — брови вверх, лёгкое непонимание, рот чуть открыт. Он не подходил тихо специально — он просто двигался быстро по умолчанию, это был его базовый режим, иногда он сам не замечал что оказался рядом с кем-то раньше чем успел предупредить. Сейчас он смотрел на страницу с популярными кафе и зонами отдыха. Патриотка посмотрела на него. Потом активировала зрение. Луч прошёл в сантиметре от его лица — медленно, с расстановкой, ровно настолько близко чтобы он почувствовал тепло на коже. Не торопясь. Чтобы дошло. А-Трейн отпрянул — резко, с тем рефлекторным движением тела которое опережает мысль. — Ещё раз подсмотришь — убью нахуй, — сказала она. Спокойно. Как констатацию факта. — Да понял я! — А-Трейн выпрямился, отошёл на полшага, голос между возмущением и желанием не доводить до следующего луча. — Что уже просто посмотреть нельзя?! Я может тоже девчонку на свидание сводить хочу! Тоже смотрю где лучше! Патриотка опустила взгляд обратно на страницу. — Ну так возьми другой журнал, — сказала она. — Хули в мой смотришь? — Он один был на столе! — Теперь твоя проблема. — Это же общий стол! — А-Трейн. — Что? Она подняла взгляд. Посмотрела на него ровно — без лазерного зрения, просто взгляд — с той интонацией молчания которую он за годы научился читать достаточно хорошо чтобы знать когда пора заканчивать. Пауза. — Ладно, — сказал он. — Ладно, понял, ухожу. Ушёл. Быстро — не на своей скорости, но достаточно быстро чтобы не искушать судьбу. Патриотка вернулась к журналу. Джазовый концерт на странице сорок два. Она перечитала — дата, место, время, формат. Открытая площадка, живой оркестр, летний вечер, начало в восемь. Достаточно поздно чтобы успеть после её работы. Достаточно рано чтобы он не устал — он вставал рано, ложился в разумное время, жил каким-то своим тихим упорядоченным ритмом. Она загнула угол страницы. Потом подумала. Достала телефон. Нашла его имя в контактах — Найти М. — и нажала запись голосового. Помолчала секунду. Убрала телефон. Не отправила. Рано. Сначала нужно проверить место. Самой. Посмотреть — в буквальном смысле, с высоты и вблизи — что там за акустика, что за публика, насколько можно найти угол где будет меньше народу. Он не любил толпу — не говорил этого, но она замечала по тому как он чуть напрягался когда в кафе становилось шумно. Много источников звука сразу — сложно. Ориентация сбивается. Значит место у края. Где можно слышать музыку но не быть в центре толпы. Она сложила журнал. Убрала в ящик стола — не выбросила, убрала, потому что там было ещё несколько помеченных страниц и она не собиралась проделывать эту работу дважды. Встала. Поправила плащ. За окном был город — вечерний, с огнями, с тем синим светом который появляется в сумерках перед тем как окончательно стемнеет. Три квартала к северу горело жёлтое окно. Она посмотрела на него секунду. Потом отвернулась и пошла по делам. Зеркальце было маленьким. Карманным — такие кладут в дамские сумочки, круглые, с крышкой которая щёлкает при открытии. Патриотка держала его в вытянутой руке и смотрела на своё отражение с выражением человека проводящего финальную инспекцию перед операцией. Подводка — ровная. Губы — тёмные, насыщенные, тот самый цвет. Волосы — она их распустила, они лежали по плечам тяжело и хорошо, без той строгости которую требовал костюм. Платье зелёное, его платье — сидело так же как в первый раз, плотно в груди, юбка чуть ниже колена, бретельки тонкие. Под платьем — кроваво-красные стринги, просвечивающиеся. Потому что она отлично понимала чем собиралась закончить вечер. Практическая логика. Полностью практическая. Сумочка была кожаной — маленькой, тёмной, с короткой ручкой. Она купила её три часа назад в магазине на углу, первую которую увидела, потому что ей нужно было куда-то положить деньги и карточку и зеркальце. Продавщица смотрела на неё с тем выражением которое бывает у людей узнающих знаменитостей в гражданской одежде — с неуверенностью и желанием убедиться — и Патриотка посмотрела на неё в ответ таким взглядом который эту неуверенность немедленно разрешил в сторону нет, показалось, это просто высокая блондинка. Карточка была личной — не корпоративной Vought, своей. Она почти никогда её не использовала. Компания покрывала всё что было нужно для работы, а работой было всё. Но сегодня было не для работы. Она убрала зеркальце в сумочку. Поправила волосы последний раз. Постучала. Он не сразу открыл — секунды три, четыре — и она слышала как он идёт к двери, шаги ровные, трость в руке. Дверь открылась. Найт стоял на пороге и смотрел в её сторону белёсыми глазами — немного мимо, чуть левее, как всегда — и через секунду нахмурился. Лёгкое движение ноздрей. Принюхался. Прищурился. — Кто здесь? Патриотка не ответила. Потому что ей вдруг захотелось — просто захотелось, без объяснений — чтобы он сам. Чтобы дошло само, через те каналы которыми он пользовался вместо зрения. Она сделала полшага вперёд. Найт вытянул руку — осторожно, медленно — и его пальцы нашли её лицо. Привычное движение, которое она уже знала, которым он читал пространство вместо глаз. Кончики пальцев прошлись по носу, по скулам, по губам — остановились там на секунду дольше чем нужно для идентификации. — Патриотка? Голос был удивлённым. Не испуганным — просто удивлённым, с той тихой растерянностью которая появлялась у него когда мир предъявлял что-то неожиданное. — А… что случилось? — Ничего не случилось, — сказала она. — Развеяться хочу. Решила тебя пригласить. Пауза. Его пальцы всё ещё были у её лица — он убрал их медленно, как будто не сразу решил что делать с руками дальше. — Ты в… — он остановился. Она видела как он пытается опознать то что видит — размытое зелёное, силуэт, что-то другое чем обычно. — Это то самое платье? — То самое, — подтвердила она. Он улыбнулся. Медленно — сначала один уголок губ, потом другой, потом полностью. Та добрая открытая улыбка которую она терпеть не могла потому что не знала что с ней делать. — Подожди, — сказал он. — Я переоденусь. Пятнадцать минут. Она стояла у окна и слышала как он ходит по комнате — открывает шкаф, перебирает вешалки, руки проверяют ткань и фактуру. Иногда он бормотал что-то тихо — себе, просто вслух, помогая ориентироваться. Упало что-то — поднял. Пауза — думал. Снова движение. Патриотка смотрела в окно. Думала о том что он сейчас стоит там и подбирает одежду для неё. Не зная точно что она увидит. Не имея возможности посмотреть в зеркало и проверить. Просто на ощупь, на память, на то что он знал про себя и про этот вечер — она пригласила, значит что-то особенное, значит нужно соответствовать. Что-то в груди сжалось. Она проигнорировала это. Дверь комнаты открылась. Найт вышел в синем смокинге. Патриотка посмотрела на него — медленно, сверху вниз. Смокинг сидел хорошо, лучше чем она ожидала — плечи ровные, борта закрыты, рубашка белая под ним. Туфли тёмные, начищенные. Волосы он причесал — не идеально, один вихор всё равно торчал справа, но это уже было его фирменным состоянием. Новая трость в руке — та которую она принесла, белая, лёгкая. Он стоял и ждал. — Ну? — спросил он. Без кокетства, просто вопрос. — Нормально? — Нормально, — сказала она. Это было мягко сказано. Она подошла к нему — и взяла его руку. Ловко, уверенно, продела под свою, прижала его локоть к себе так что он оказался рядом, плечо к плечу, её бок у его бока. Его рука напряглась на секунду — удивление — потом расслабилась. — Ну что, — сказала она, — пойдём? Они вышли на лестницу. — Я слышала сегодня джазовый концерт, — добавила она, пока они спускались. — Открытая площадка. Живой оркестр. Ты любишь джаз? Найт помолчал — думающее молчание, она его уже знала наизусть. — Да, — сказал он. — Люблю. Особенно… — пауза, — Синатра. Фрэнк Синатра. Да помилует господь его душу. Он сказал это серьёзно и немного торжественно, как говорят о вещах которые по-настоящему важны. Патриотка посмотрела на него. Он не видел этого взгляда. Она улыбнулась — медленно, сама себе, той улыбкой с ямочками которая появлялась редко и только когда никто не смотрел. — Тогда, — сказала она, — давай сегодня проведём прекрасный вечер. Они вышли на улицу. Вечер был тёплым — тем особым летним теплом которое остаётся в воздухе после заката, мягким, без духоты. Она чувствовала как он идёт рядом — его шаг ровный, трость легко касается тротуара, он ориентируется по звуку и по её руке которую держит у своего бока. Она не торопилась. Это было неожиданно — она всегда торопилась, всегда был следующий пункт, следующая задача, следующее что нужно сделать. Сейчас было просто — идти. Рядом с ним. По тёплой улице летнего города. Его рука была тёплой у её бока. Запах его — чистый, с остатками чего-то древесного, мыло или дезодорант — смешивался с запахом вечернего города, с травой из сквера который они проходили, с чьей-то едой из открытого окна. — Далеко идти? — спросил он. — Минут двадцать пешком, — сказала она. — Или я могу… — Пешком, — сказал он. — Лучше пешком. — Хорошо. Они шли. Патриотка держала его руку у своего бока и думала о концерте, о том какое место она выбрала — у края площадки, немного в стороне от основной толпы, там где можно слышать музыку чисто и не быть сдавленным со всех сторон людьми. О том что в сумочке лежит карточка и она впервые за очень долгое время собирается потратить что-то что принадлежит ей, а не Vought. О том что он надел смокинг. Просто так. Не зная точно что она увидит. Потому что она пришла и это было особенное. Где-то впереди, за кварталами и крышами, невидимая пока отсюда — открытая площадка, летний вечер, живой оркестр. Синатра, сказал он. Да помилует господь его душу. Патриотка смотрела прямо перед собой и думала что сегодня всё будет правильно. Площадка была освещена тёплым жёлтым светом. Гирлянды тянулись от столба к столбу — низко, почти над головами — и создавали то особое освещение которое делает всех красивее и всё немного нереальным. Столики по краям, в центре пространство для танцев, оркестр на небольшой сцене — семь человек, пожилой трубач с закрытыми глазами, пианист который раскачивался в такт себе самому. Патриотка сидела прямо и смотрела на сцену. Джаз она не любила. Никогда не любила — слишком непредсказуемый, слишком много пространства между нотами, слишком много этих импровизаций которые шли куда хотели без спроса. Она предпочитала музыку которая знает что делает и делает это точно. Но сейчас она не слушала музыку. Она смотрела на Найта. Он сидел рядом, плечо у её плеча, одна рука на столе — пальцы лежали на скатерти спокойно, и она видела как они двигаются. Едва заметно. Чуть-чуть. В такт. Он качал головой — медленно, совсем легко, как маятник который кто-то тронул и оставил качаться самому по себе. Лицо у него было расслабленным — того особенного расслабления которое бывает когда человек оказывается именно там где ему хорошо, без усилий и без необходимости это демонстрировать. Он слушал. По-настоящему слушал — не фоном, не вполуха — слышал каждый инструмент, она это понимала по тому как его голова чуть поворачивалась когда вступал новый. Труба. Контрабас. Рояль. Он отслеживал их по отдельности. Патриотка смотрела на него и думала что джаз, пожалуй, не такой плохой. Пары начали выходить в центр. Медленно сначала — одна, потом ещё, потом несколько сразу — и площадка ожила, заполнилась движением, тихим шуршанием подошв по камню, женским смехом откуда-то справа. Найт повернул голову. Слушал. Определял что происходит — по звуку, по смещению воздуха, по тому как изменился общий фон вокруг. — Танцуют? — спросил он. — Танцуют, — подтвердила она. Пауза. — Ты умеешь танцевать под джаз? — спросил он. — Нет, — сказала она честно. — Я тоже нет, — сказал он. И добавил, после секунды: — Но я в целом танцую не очень. — Почему? — Ну, — он чуть пожал плечом, — я не вижу куда иду. Это создаёт определённые сложности в танце. Патриотка посмотрела на него. — Встань, — сказала она. — Что? — Встань, Найт. Он встал — немного неуверенно, нашёл трость, но она взяла его руку раньше чем он успел на неё опереться. Провела его в центр — мимо столиков, мимо других пар — и остановилась. Взяла его ладонь. Положила свою на его плечо. Его рука нашла её талию — осторожно, вопросительно — и нашла, и остановилась там. — Я буду направлять, — сказала она. — Просто иди куда веду. — Это звучит как рецепт катастрофы, — сказал он. — Доверяй мне. — Я тебе доверяю, — сказал он просто. — Это себе я не очень. Оркестр взял новую тему — медленную, тягучую, труба вела мелодию низко и тепло. Патриотка сделала первый шаг. Найт шагнул за ней. Неловко — да, она сразу поняла что он не преувеличивал. Он двигался с той осторожностью человека который не видит пространства вокруг и поэтому тратит часть внимания на то чтобы не врезаться во что-нибудь. Шаг чуть короче чем нужно. Поворот с опозданием на долю секунды. Раз он наступил ей на ногу — замер, извинился — она сказала всё нормально и продолжила. Но рука на её талии была тёплой. И он слушал её — по-настоящему слушал, каждое движение, каждый сигнал давления её ладони который говорил сюда или стой или поворот. Он учился прямо сейчас, в реальном времени, и это было видно — с каждым тактом чуть увереннее, чуть точнее. Патриотка смотрела на его лицо. Сосредоточенное. Живое. Со следом улыбки в уголке губ — не потому что всё шло хорошо, а потому что он просто был здесь и ему нравилось быть здесь. В толпе кто-то шепнул — она услышала, потому что всегда слышала: — Смотри какая красотка. Вылитая Патриотка, нет? — И парень ничего. Жалко что слепой… — Да не жалко, они смотрятся. Она не показала что слышала. Сжала его руку чуть крепче. Он ответил тем же — рефлекторно, просто. Они появились внезапно. Трое — нет, четверо — молодые, шумные, с тем оживлённым видом который бывает после второго или третьего бокала. Одна из них наклонилась к Найту с улыбкой которая была одновременно приглашением и вопросом: — Привет. Вы не хотите… нас пятеро было бы здорово, да? Веселее. Найт повернул голову на голос. — Спасибо, — сказал он вежливо, с той ровной добротой которая была его базовым состоянием, — но нет. Спасибо. — Да ладно, мы не кусаемся, — засмеялась другая. — Или кусаемся, это как захочешь. — Рука потянулась к его рукаву. — Просто познакомимся, куда торопиться? — Он сказал нет, — произнесла Патриотка. Они посмотрели на неё. — Ой, подруга, мы не тебя спрашивали, мы… — Отъебитесь, — сказала Патриотка. Ровно. Без повышения голоса. — Пока я вам руки и ноги не сломала. А после — ещё кое-что. По очереди. Медленно. Тишина была секундной. Потом одна из девушек что-то разглядела в её лице — или в том как она держала спину, или в том как смотрела — что-то такое что сразу и окончательно объяснило ситуацию. Она схватила подруг за руки и они ушли быстро, не оглядываясь, со скоростью людей внезапно вспомнивших о важных делах в другом конце города. — Это было грубо, — сказал Найт. Спокойно. Без осуждения почти — просто констатация. — Они не отставали, — сказала Патриотка. — Ты могла просто сказать нет ещё раз. — Я сказала эффективно. — Ты напугала людей. — Они сами напросились. — Найт, — начал он. — Они тебя трогали, — сказала она. Это вышло резче чем она планировала. Резче и точнее — без обёртки, без нейтральной интонации. Просто так, как оно было. Она сжала его руку. Крепко — слишком крепко, она почувствовала это через секунду по тому как его пальцы напряглись под её ладонью. Почувствовала как кости чуть поддались под давлением. — Ай, — сказал он тихо. — Больно. Она не отпустила сразу. — Больно! — повторил он — не громко, не с упрёком, просто чуть настойчивее. Она отпустила. Резко. Почти отдёрнула руку. Внутри что-то сжалось — холодно, резко — и перед глазами на долю секунды была не площадка с гирляндами и не его лицо. Белый свет. Белые халаты. Единственная добрая медсестра которая обняла её и не рассчитала силу. Не рассчитала. Патриотка смотрела на его руку. Он держал её — свою руку — осторожно, пальцы другой руки прошлись по костяшкам, проверяя. Лицо спокойное — он не злился, не испугался, просто проверял. — Всё нормально, — сказал он. — Не сломала ничего, просто сильно. — Мы уходим, — сказала она. — Что? — Достаточно на сегодня. — Голос был ровным, она держала его ровным. — Пойдём в кафе. Есть хочешь? — Ну… — он помолчал секунду. — Да, наверное. Она взяла его руку снова — осторожно. Очень осторожно. Двумя пальцами за запястье, потом аккуратно переложила его ладонь на сгиб своего локтя — там, где он держался когда они шли сюда. Там где не нужно было сжимать. Они пошли к выходу с площадки. Оркестр за спиной взял новую тему — труба вела что-то тихое и немного грустное, то что хорошо звучит летним вечером когда всё уже заканчивается. Найт шёл рядом. Трость в правой руке, левая у её локтя. — Ты в порядке? — спросил он. — Да, — сказала она. — Ты как будто… — В порядке, Найт. Он замолчал. Не потому что поверил — она это чувствовала, он редко просто верил, чаще принимал к сведению и ждал. Просто замолчал и пошёл рядом, и его рука у её локтя была лёгкой и тёплой, без давления. Живой. Целый. Она смотрела прямо перед собой и думала что надо выбрать кафе где тихо. Где можно сесть и он будет в порядке и его рука будет в порядке и она не будет смотреть на его пальцы и думать о том как легко — как невыносимо легко — всё могло быть иначе. — Синатра сегодня был, — сказал Найт вдруг. — Что? — Они играли Синатру. В начале. The Best Is Yet To Come. — Пауза. — Хорошая версия была. Патриотка посмотрела на него. Он шёл и улыбался — тихо, себе, просто потому что вспомнил и это было приятно. The Best Is Yet To Come. Лучшее впереди. — Хорошая, — согласилась она. Они вышли с площадки на улицу — тёплый вечер, фонари, запах летнего города — и пошли искать кафе. Его рука была у её локтя. Целая. Кафе было тихим. Именно таким как она хотела — небольшим, с деревянными столами и мягким светом и официантами которые появлялись когда нужно и исчезали когда не нужно. Вино было хорошим. Чизкейки принесли на больших белых тарелках — высокие, с тонким слоем карамели сверху, с каким-то ягодным соусом сбоку. Найт нашёл вилку. Попробовал. Замер на секунду. — Это хорошо, — сказал он с тем интонацией которую она уже выучила — когда что-то было по-настоящему хорошо он говорил об этом просто и без преувеличений, и именно поэтому это звучало убедительно. — Я знаю, — сказала она. Она взяла ложку. Отделила кусок — аккуратный, с карамелью сверху — и протянула к нему. — Скажи а-а-а. Он открыл рот. Послушно, без подозрений — доверчивый как всегда, не ждущий подвоха от людей которым доверяет. Она отправила ложку себе в рот. Пауза. Звук жевания. — Хм, — произнесла она удовлетворённо. Найт закрыл рот. Помолчал секунду. — Какая ты злюка, Патриотка. — Месть, — сказала она невозмутимо. — За то что хотел меня отчитать. — Я не отчитывал. — Он нахмурился — легко, без настоящей обиды. — Просто сказал что это было грубо. Мои родители учили меня — даже с грубыми людьми говорить вежливо. Патриотка опустила ложку. Посмотрела на него. Родители. Опять кто-то другой. Опять его жизнь которая существовала до неё и без неё — родители, бабки, друзья, принципы привитые кем-то кроме неё. Он сидел и говорил про чужих людей с тем спокойным уважением которое бывает у людей выросших в нормальных семьях, и это было… Неправильно. Он должен думать о ней. Говорить о ней. Смотреть — в её сторону, к ней, только к ней. Она не сказала этого вслух. Просто смотрела на него секунду дольше чем нужно — и потом взяла ещё один кусок чизкейка и на этот раз протянула ему по-честному. Он нашёл ложку. Съел. Улыбнулся. — Вот так правильно, — сказал он. — Не зазнавайся, — сказала она. Счёт принесли тихо — официант положил папку на край стола и исчез, профессионально и без лишнего. Патриотка открыла не глядя. Шестьсот семьдесят долларов. Найт потянулся к карману. — Я могу… — Вот ещё, — сказала она. Уже доставала карточку — не корпоративную Vought, свою, личную, ту которую почти не использовала. — Я тебя позвала. Значит я плачу. — Это дорого, там… — Найт. — Я просто говорю что… — Я плачу, — повторила она. — Закрой тему. Он закрыл тему. Она оставила чаевые — щедро, потому что официант действительно понял правила игры и не лез с лишними вопросами и не таращился. Это стоило денег. Они вышли на улицу. Ночной воздух был тёплым, с запахом моря — далёким ещё, едва уловимым, но она его чувствовала. Они шли несколько шагов — его рука у её локтя, трость в его правой руке — и потом она остановилась. Посмотрела на него. Потом подхватила его на руки. Он вздрогнул всем телом — резко, рефлекторно, руки немедленно нашли её плечи и вцепились. — П-поставь меня! — Не хочу-у, — сказала она. Наклонилась к его уху. Выдохнула — медленно, тихо, с той интонацией которую она использовала намеренно и прекрасно знала что делает. Он застонал — невольно, сдавленно, тем звуком который бывает когда тело реагирует раньше чем голова успевает возразить. — Не нравится мне, — выдохнул он, — когда земли нет… — Знаю, — сказала она. И взлетела. Пляж был пустым. Она нашла его заранее — неделю назад, просто летела над городом и отметила. Пустой, далеко от туристических маршрутов, тихий. Песок светлый даже ночью, волны ровные, без шторма. Она опустила его аккуратно — сначала ноги, потом отпустила — и он нашёл землю под собой и выдохнул с облегчением. — Мы где? — спросил он. — Пляж. Пауза. Он стоял и слушал — она видела это по тому как он замер, голова чуть поднята, лицо повёрнуто к воде. Волны. Ветер. Запах соли и водорослей и чего-то живого и большого. — Давно не был, — сказал он тихо. Просто так. Себе. Она взяла его руку. Не за локоть — за ладонь, просто, и повела его к воде. Медленно. По песку — он шёл осторожно, трость нашла твёрдую полосу у кромки — и потом вода коснулась его ног. Тёплая, ночная, с тем живым движением которое есть у моря всегда. Найт засмеялся. Коротко, радостно, совершенно непосредственно — как смеются когда что-то неожиданно хорошо. Вода набежала и отступила и он покачнулся чуть и засмеялся снова. — Щекочет, — сказал он. — Знаю. — Мне нравится звук. — Он остановился, слушал. — Там вдалеке… другой ритм. Это отражение от камней? — Наверное, — сказала она. — Я рад что мы здесь. Я люблю тебя, Найти. Мысль пришла сама — тихо, без разрешения, как всегда. Она её не прогнала. Просто позволила быть — внутри, где никто не видит и никто не слышит. Вслух она не сказала ничего. — Нравится? — спросила она. — Очень. Она подняла руку. Провела пальцами по его щеке — медленно, от скулы к подбородку. Остановилась на шее. Почувствовала пульс под пальцами — ровный, живой, тёплый. Что-то тёмное и горячее поднялось откуда-то снизу — желание сжать, слегка, совсем чуть-чуть, просто чтобы почувствовать как он вздрогнет, просто чтобы напомнить себе что он здесь и живой и её. Она умела делать это аккуратно. Она знала как. Не решилась. Потому что его лицо было открытым и спокойным и доверчивым, и потому что был один раз когда она не рассчитала силу, и потому что сегодня вечером она уже сжала его руку слишком крепко. Убрала руку. Обняла его вместо этого — прижала к себе, его голова у её груди, её подбородок на его макушке. Крепко, но без той силы которую нужно было контролировать. Он не сопротивлялся. Прислушался — она чувствовала это — к её сердцу. Стоял и слушал. Она увидела его боковым зрением. Двое. Нет — один. Мужчина, в тени у скал, и женский голос — испуганный, тихий, с той интонацией которую не спутать ни с чем. Патриотка отпустила Найта. Резко. Он не ожидал — потерял равновесие на секунду, ноги в воде, песок под ногами неровный — и сел. Прямо. На мокрый песок. — Что… Но она уже взлетела. Тридцать секунд. Может меньше. Она опустилась перед ним — между ним и женщиной которая уже бежала прочь, умная, не оглядывалась — и посмотрела на него. Он был достаточно большим чтобы думать что может делать что хочет в темноте на пустом пляже. Она свернула ему шею. Быстро. Профессионально. Тело осело. Она смотрела на него секунду — с тем холодным раздражением которое бывает когда что-то портит хорошо спланированный вечер — и наклонилась к его лицу. — Ты, — сказала она тихо, — посмел прервать наше свидание. — Пауза. — Я тебе этого не прощу. Труп молчал. Она выпрямилась. Обернулась к берегу. Кромка воды была пустой. Найт. Она увидела его своим зрением — в воде, дальше чем должен был быть, волна видимо взяла его когда он пытался встать, течение у берега — он барахтался, не кричал, молча, и это было хуже чем если бы кричал, и она уже летела. Вода была тёмной и холодной. Она нырнула. Нашла его — рука, ткань смокинга — и вытащила вверх, на поверхность, на воздух. Он вцепился в неё обеими руками — мокрый, задыхающийся, трость потеряна где-то в воде — и прижался как тогда, как всегда, как бельчонок которому некуда больше прижаться. Она вынесла его на берег. Опустила на песок. Рядом — она краем зрения видела — в воде медленно двигались силуэты. Акулы. Несколько. Не нападали — кружили, уходили, Глубина видимо работал, этот хуесос, этот рыбоёб, этот… Она точно убьёт его когда увидит. Но сейчас — Найт. Он сидел на песке и дышал — тяжело, с усилием, плечи ходили. Мокрый насквозь, волосы прилипли ко лбу, смокинг испорчен безвозвратно. — Т-там были акулы? — выдохнул он. — Были, — сказала она. — И ты… — Прости, — сказала она. — Там был насильник и я… нужно было. Я не должна была тебя оставлять. — Я понимаю, — сказал он. Просто. — Ты героиня. Ты должна была. Она смотрела на его лицо. Потёрлась щекой о его щеку — медленно, тихо, просто потому что нужно было почувствовать что он здесь и тёплый и живой. Он не отстранился. Сидел и дышал. — Не бойся, — сказала она. Голос был ровным. Взгляд — она знала какой у неё сейчас взгляд, чувствовала это по тому как лицо застывает — ледяным, с той пустотой которая появляется когда что-то почти случилось и она думает об этом и о том что сделает с каждым кто попытается снова. Но голос не дрожал. Голос был спокойным. — Всё хорошо, Найт. Я тебя всегда спасу. Он кивнул. Медленно выровнял дыхание. Откинул мокрые волосы со лба — жест привычный, рефлекторный. Она смотрела на него. — Какого хера ты не звал меня? — сказала она. Тихо. Без крика — но с тем весом который иногда тяжелее крика. — Ты что, помереть решил? Молча, один, в воде? Найт опустил голову. — Я… — он помолчал. — Я не знал куда ты делась. И не хотел… доставить неудобств. Она смотрела на него. Не хотел доставить неудобств. Он тонул и не хотел доставить неудобств. Он барахтался рядом с акулами и молчал потому что не хотел мешать. Она взяла его лицо в ладони. Осторожно. Обеими руками — мокрые щёки, холодная кожа — и повернула к себе, хотя он не мог встретить её взгляд. — Почему, — сказала она, — ты не звал меня на помощь. Не вопрос. Требование ответа. — Я же героиня. Я спасу тебя от всего что может тебе навредить. Просто позови меня — и я приду. Я буду спасать тебя столько раз сколько нужно. Это моя работа. Это… Она остановилась. Это моя работа — нет. Не то. — Просто зови меня, — сказала она. — Всегда. Всегда зови. — Я так не могу, — сказал он тихо. — У тебя столько дел… — Срать я хотела на дела! — Голос поднялся — не из злости на него, из чего-то другого, из того горячего паникующего что поднялось когда она увидела его в воде. — Если тебе угрожает опасность — остальные подождут. Нас семеро сильнейших. Подумаешь меня не будет на пять минут. Они справятся. Он молчал. Думал — она чувствовала это. — Мы же… — начал он. Голос стал чуть тише, чуть осторожнее. — Мы же друзья? Ты прилетишь к другу если он… — Нет, — сказала она. Слово вышло само. Раньше чем она успела его обдумать или остановить — просто вышло, ровно и чётко. Тишина была секундной. Найт замер. — Нет? — повторил он. Патриотка почувствовала как что-то внутри сжалось — не от страха, от чего-то похожего на него. От того что слово уже было сказано и висело в воздухе между ними и его нельзя было взять обратно. — Я имею в виду… — она остановилась. Слова не шли. Те слова которые она умела говорить — правильные, точные, которые закрывают тему и решают вопрос — они не шли. Потому что правильных слов для этого не было. Или они были, но она не знала их. Никто никогда не учил её этим словам. — Ты мне… — она снова остановилась. Его лицо было терпеливым. Мокрым, холодным, с соком в волосах — и терпеливым. Он ждал. Не торопил. — Ты мне больше чем друг, — сказала она наконец. Тихо. Почти неслышно — для неё, для этих слов, это было почти неслышимо. — Ты мне как… как семья. Такой которой у меня никогда не было. Ты мне… Она замолчала. Потому что дальше шли другие слова. Те правильные. Те которые она знала но не умела произносить вслух — не умела и не собиралась, потому что произнести их вслух означало отдать что-то что нельзя отдавать. Что-то что делало тебя уязвимой. Найт сидел и молчал. Потом медленно поднял руку — нашёл её руку которая всё ещё держала его лицо — и накрыл своей ладонью сверху. Просто так. Тихо. — Понял, — сказал он. — Не понял, — сказала она. — Немного понял, — поправился он. Уголок губ дёрнулся — едва заметно. — Этого пока хватит. Волны шли к берегу и уходили. Где-то в воде акулы давно уплыли в темноту. Она сидела рядом с ним на мокром песке в зелёном платье которое теперь тоже было испорчено безвозвратно — и не уходила. Его рука лежала на её руке. Тёплая. Живая. — Дай слово, — сказала она. — Что? — Дай слово что позовёшь. Когда нужно будет. Что не будешь молчать. Найт помолчал. — Даю слово, — сказал он. Она не была уверена что он сдержит — он был упрямым и независимым и привык справляться сам, она это знала. Но слово было сказано. Этого пока хватит. Она встала. Подала ему руку. Он нашёл её ладонь. Поднялся — не совсем ровно, песок под ногами, трость потеряна в море — и встал рядом с ней. — Трость, — сказал он. — Куплю новую. — Это уже вторая за… — Куплю, — повторила она. — Пойдём. Она снова взяла его на руки — на этот раз без предупреждения, просто подхватила, и он снова вцепился в её плечи, но уже не возражал. Слишком устал возражать. Или что-то другое. Она взлетела. Под ними уходил ночной пляж — тёмная полоса воды, белый песок, пустые скалы. Его лицо было у её плеча. — Куда мы летим? — спросил он. — Домой, — сказала она. — В твой дом или в мой? Она подумала секунду. — В твой, — сказала она. — Там теплее. Он ничего не ответил. Только чуть крепче держался за её плечи. Утро было серым. Не плохим — просто серым, с той ровной облачностью которая не обещает ни дождя ни солнца, просто висит и висит. Патриотка влетела в окно штаба в шесть сорок семь, переоделась в костюм — холодный после ночи, непривычный после зелёного платья — и села в своё кресло. Стала ждать. Внутри было то особое холодное спокойствие которое она знала хорошо. Не злость — злость горячая и шумная, это было другое. Это было методичное. Это было то состояние когда решение уже принято и осталось только выполнить. Она позвонила на кухню штаба. — Принесите осьминога, — сказала она. — Живого. Среднего размера. Пауза на той стороне. — Живого? — Я сказала что я сказала. Глубина появился в половину восьмого. Вошёл с тем осторожным видом с которым всегда входил по утрам — сначала голова в дверь, потом остальное, с готовностью немедленно отступить если атмосфера в комнате окажется неблагоприятной. Увидел её. Кивнул — уважительно, с той преданностью которая была его базовым состоянием в её присутствии. — Доброе утро, — сказал он. Она встала. Медленно — из кресла, выпрямилась во весь рост — и Глубина что-то прочитал в этом движении потому что его лицо изменилось. Едва заметно, но изменилось. Она пересекла комнату в три шага. Схватила его за шиворот и повалила на пол. Не аккуратно. Просто — вниз, резко, и он упал и попытался подняться и её нога встала ему на грудь, без лишнего веса, просто обозначила позицию. — Ты был там, — сказала она. Не вопрос. Глубина открыл рот. — Я… слушай, я всё продумал, — сказал он, и голос был тем особенным голосом человека который понимает что оправдывается но всё равно оправдывается потому что молчать хуже. — Он бы не умер, акулы были под контролем, я держал их на расстоянии, они бы не напали, я просто… я думал что если ты его вытащишь, он будет больше к тебе привязан, больше внимания, больше… Патриотка смотрела на него. — Внимания, — повторила она. — Ну… да. Я хотел помочь. — Внимания, — сказала она снова. Пауза. — Его внимания было очень много, — произнесла она тихо. — Ты прав. — Подняла ногу с его груди. Отошла на шаг. — Но ты напугал мою собственность. Глубина начал было что-то говорить — рот открылся — и она подняла руку. — Я хотела тебя убить, — сказала она. Спокойно. Как говорят о погоде. — Серьёзно хотела. Пока летела обратно — думала о разных вариантах. — Пауза. — Но если ты сдохнешь, Эдгар меня так заебёт с отчётами и заменой и публичными заявлениями что я с ума сойду раньше чем получу удовольствие от мести. Глубина лежал на полу и смотрел на неё. — Поэтому ты жив, — добавила она. — Пока. Цени. В дверь постучали. — Войдите. Сотрудник кухни вошёл с контейнером — прозрачным, с водой, и в воде медленно двигалось что-то живое. Осьминог был небольшим — щупальца расправлены, тёмный, медленный, с тем спокойным достоинством которое бывает у существ не подозревающих что происходит. Патриотка взяла контейнер. Посмотрела на осьминога. Улыбнулась. Бросила прямо на Глубину. Осьминог приземлился на его грудь — щупальца немедленно нашли опору, присоски зацепились за ткань костюма — и Глубина издал звук которого Патриотка раньше от него не слышала. — Ешь, — сказала она. Тишина. — Что? — Ешь. — Она вернулась в кресло. Села. Закинула ногу на ногу. — Я нашла прекрасного осьминога. Живого. Специально заказала. А ты мне нос воротишь? — Я… — Глубина смотрел на осьминога который смотрел на него в ответ с той невозмутимостью которая бывает только у головоногих. — Я не могу. Он живой. Он… — голос стал тихим, почти умоляющим, — ему страшно. И мне… мне плохо от этой мысли. — Глубина. — Патриотка, я… — ЖРИ, — сказала она, — ХУЕСОС. Это заняло некоторое время. Глубина был бледным как мел. Осьминог сопротивлялся с достоинством. Глубина тихо что-то говорил ему — она не слушала что, что-то извиняющееся — и запихивал, и давился, и запихивал снова. Патриотка наблюдала. Когда это наконец завершилось — Глубина лежал на полу с тем выражением которое бывает у людей пересекших какую-то важную внутреннюю черту — она встала. Подошла. Он попытался подняться. Она увидела это по тому как напряглось его горло — рефлекс, тело пыталось избавиться от содержимого — и зажала ему рот ладонью. Крепко. Без вариантов. Он мычал. Она держала. — Нет, — сказала она. — Нет. Держи. Несколько секунд. Она отпустила ладонь. Глубина дышал ртом — тяжело, с усилием, с тем видом человека который только что пережил что-то требующее переосмысления. Патриотка наклонилась к его лицу. — Теперь ты понимаешь, — сказала она тихо, — какие чувства были у меня тогда? Когда я увидела его в воде? — Пауза. — Рыбоёб. Глубина смотрел на неё. — Если ещё раз, — продолжила она, — выкинешь что-нибудь подобное. Любое. Без моего разрешения, без моего приказа, без моего ведома — я тебя убью. — Она выпрямилась. — Медленно. Символично. В океане. Твои рыбки будут смотреть. — И хер ты что сделаешь, — добавила она. — Уяснил, еблан? Глубина лежал на полу. — Да, — сказал он. — Громче. — Да. Уяснил. — Хорошо. Она вернулась в кресло. Взяла телефон. Нашла его имя — Найти М. — и нажала запись голосового. — Как рука? — спросила она. Отправила. Подождала. Голосовое пришло через минуту — тридцать секунд, его голос, утренний, чуть хриплый: — Нормально. Немного болит. Ты доехала? Она нажала запись. — Долетела, — поправила она. — Ешь нормально сегодня. Отправила. На полу Глубина медленно поднимался — с тем видом человека которому нужно посидеть в тишине и подумать о своих жизненных решениях. Патриотка его не замечала. Смотрела на экран. Ждала следующего голосового.