Ты принадлежишь мне!

Совещание началось в девять. Патриотка сидела во главе стола и смотрела на маркетолога — молодой, в очках, с планшетом, говорил быстро и уверенно с той энергией людей которые любят свою работу и не чувствуют комнату. На экране сзади него менялись графики — рейтинги, охваты, динамика упоминаний, прогнозы на квартал. Она смотрела на него. Не слышала. Не то чтобы не слышала физически — слышала, каждое слово, у неё был очень хороший слух. Просто слова падали куда-то мимо, не задерживались, не цеплялись ни за что. Она кивала в нужных местах — это было автоматически, она делала это годами — и думала о том что он сегодня утром прислал голосовое. Двенадцать секунд. Он рассказывал про завтрак. Что сделал яичницу с травами и она получилась хорошо, и что нашёл наконец нужный баланс между розмарином и тимьяном который искал две недели. Двенадцать секунд про яичницу с травами, ровным тихим голосом, как будто это был самый важный результат дня. Она переслушала три раза пока летела на совещание. — Патриотка? Она подняла взгляд. Маркетолог смотрел на неё с той осторожностью с которой смотрят когда не уверены получили ли ответ на вопрос или нет. — Что, — сказала она. — Я спросил — вы согласны с предложенной стратегией на следующий квартал? Упор на патриотическую тематику, три крупных публичных мероприятия, коллаборация с… — Да, — сказала она. — Вы уверены? Потому что в прошлый раз вы сказали что коллаборации с… — Да, — повторила она. — Делайте что хотите. Маркетолог моргнул. Посмотрел на коллегу рядом. Тот едва заметно пожал плечом — интерпретируй как хочешь. Патриотка встала. — Всё, — сказала она. — Закончили. Вышла. В коридоре она достала телефон. Нажала запись. — Розмарин и тимьян это хорошо, — сказала она. — Но попробуй добавить немного лимонной цедры. Совсем чуть-чуть. Отправила. Убрала телефон. Пошла дальше по коридору. За спиной маркетолог что-то говорил коллеге вполголоса — она слышала, могла бы разобрать если бы захотела. Не захотела. Это началось случайно. Три недели назад — она сидела в кабинете, поздно, после очередного совещания которое тянулось дольше чем нужно — и телефон лежал на столе. Уведомление. Потом ещё одно. Потом ещё. Она открыла. Хэштег СлепойиГероиня — она видела его раньше, в той самой папке которую Эдгар положил перед ней, с тремя аниме-артами которые она сожгла взглядом. Тогда это было раздражением. Тогда это было вторжением. Сейчас она открыла и стала листать. Первый арт — она и он на скамейке в парке. Художник нарисовал его с тростью, в простом свитере, голову немного наклонил как он делает когда слушает. Её нарисовали рядом — в костюме, но не в той боевой стойке которую обычно изображали, просто сидит, плечи чуть опущены, смотрит на него. Она смотрела на арт долго. Потом листнула дальше. Второй — они в кафе. Кто-то угадал правильно — маленький столик, она с едой, он с кружкой. Художник добавил детали которые никто не мог знать — как он держит кружку двумя руками, как она наклонилась чуть вперёд. Угадал случайно или почувствовал что-то в тех немногих фотографиях которые существовали. Третий — просто руки. Её рука в перчатке костюма и его рука — тонкая, с длинными пальцами — переплетены. Художник подписал: она видит весь мир, он слышит его целиком. вместе они не пропускают ничего. Патриотка смотрела на эту подпись. Потом поставила лайк. Убрала телефон. Потом снова достала и поставила лайк на первые два тоже. После этого она стала заходить туда регулярно. Не каждый день — говорила себе что не каждый день — но часто. Утром когда ждала первого совещания. Вечером когда летела домой. Иногда ночью когда не спалось. Фанаты рисовали их везде. На крыше с видом на город — он сидит на краю и слушает, она рядом. В его квартире — она читает что-то, он готовит, обычный вечер обычных людей. На концерте — и этот арт появился после того вечера с джазом, кто-то видел их, кто-то нарисовал, и художник угадал синий смокинг и зелёное платье, и как она держит его руку когда они идут, и как он качает головой в такт. Этот арт она сохранила. В личную папку на телефоне которую назвала просто точкой — одним символом, ни о чём не говорящим — и никому не показывала. Там уже было двадцать три арта. Один художник рисовал их серией. Маленькие сценки из воображаемой совместной жизни — она в его кухне и смотрит как он готовит, она читает его книги по Брайлю и пытается разобрать точки пальцами, он учит её слышать город по-другому, не визуально, а через звук и запах и вибрацию воздуха. Под одним рисунком была подпись: она всю жизнь была видима для всех и невидима для себя. он не видит её вообще — и именно поэтому видит лучше всех. Патриотка читала эту подпись. Долго. Потом закрыла телефон и смотрела в потолок своего кабинета и думала что какой-то незнакомый человек который никогда её не видел написал про неё что-то более точное чем всё что писали журналисты за последние десять лет. Цифры пришли в среду. Хорошие цифры — очень хорошие, лучшие за квартал, маркетологи прислали сообщение с тремя восклицательными знаками которые она не читала. Эдгар остановил её в коридоре и сказал что-то про рост охватов и новый контракт и летний тур. Она кивала. Думала о том что он прислал голосовое сорок минут назад — спрашивал придёт ли она в пятницу, он нашёл рецепт чего-то французского от бабкиной стороны, хотел попробовать. — Патриотка, — сказал Эдгар. — Да. — Вы слышите меня? — Да. Рост охватов. Летний тур. Я слышу. Эдгар посмотрел на неё — с той проницательностью которая была его профессиональным инструментом, которой он читал людей как документы. — Вы изменились, — сказал он. — Нет. — Вы не спорите с маркетинговыми решениями уже две недели, — сказал он. — Вы подписали три контракта не прочитав. Вы ушли с прошлого совещания через двадцать минут. Это не похоже на вас. Патриотка смотрела на него. — Рейтинги растут, — сказала она. — Растут, — согласился он. — Значит всё в порядке. Она обошла его и пошла дальше. Это было правдой — рейтинги росли. Всегда росли. Годами росли, падали, снова росли — цифры жили своей жизнью которая была связана с её жизнью но не совпадала с ней. Раньше она смотрела на эти цифры и чувствовала что-то — удовлетворение когда росли, холодное методичное беспокойство когда падали. Цифры говорили ей что она важна. Что её любят. Что она нужна. Теперь она смотрела на цифры и думала о яичнице с тимьяном. Это было странно. Она сидела однажды поздно вечером с отчётом в руках — пятьдесят два миллиона упоминаний за месяц, рост восемнадцать процентов, новый рекорд — и поняла что не чувствует ничего. Смотрит на цифры и они просто цифры. Просто числа на бумаге. Она положила отчёт на стол и достала телефон и открыла их переписку — длинную уже, месяцы голосовых туда и обратно — и нашла одно старое, короткое. Сегодня рыба. Если придёшь — к семи. Семь слов. Она переслушала его и почувствовала больше чем от пятидесяти двух миллионов упоминаний. Это было… странно. Это было странно и она не знала что с этим делать и поэтому просто сидела и слушала семь слов снова и снова пока не стало темно за окном. Она думала об этом в полёте. Когда летела — высоко, выше облаков где не было ни звука ни людей — она иногда думала о вещах которые не думала нигде больше. Мозг работал иначе на высоте. Спокойнее. Что изменилось. Раньше — она знала себя раньше хорошо, она не была склонна к самообману в стратегических вещах — раньше любовь публики была воздухом. Буквально. Она дышала этим — хэштегами, рейтингами, криком толпы когда снижалась после операции. Это было то что заполняло то место которое должно было быть заполнено чем-то другим но никогда не было. Лаборатория. Белый свет. Белые халаты. Люди которые смотрели на неё и видели эксперимент. Потом сцена. Потом камеры. Потом весь мир который смотрел на неё и видел героиню. Лучше — но не то. Всегда не то. Миллионы людей которые любили образ. Костюм. Символ. Не её — они не знали её, не могли знать, она не позволяла. Она давала им образ и они любили образ и она брала эту любовь и она была тёплой но всегда немного чужой. Всегда через стекло. А потом — переулок. Ночь. Парень который искал трость у мусорных контейнеров. Она подобрала трость. Он сказал спасибо и ушёл своей дорогой. Не узнал её. И она улетела и сказала себе что забыла — и не забыла, и вернулась, и теперь вот летит высоко над облаками и думает о яичнице с тимьяном потому что он прислал голосовое про яичницу и это важнее чем пятьдесят два миллиона упоминаний. Потому что он не знал про упоминания. Он не знал про рейтинги. Не знал про контракты и фильмы и рекламные кампании. Он слышал её голос. Чувствовал её присутствие. Ел её обеды — нет, она ела его обеды — и говорил приходи и если придёшь к семи и сделаю на двоих таким голосом как будто это самое обычное дело в мире. Для него она была просто — женщина. Не героиня. Не символ. Не бренд с сорока тремя активными контрактами. Просто женщина которая помогла найти трость и вкусно ест его готовку и иногда целует его без предупреждения и сломала ему руку слишком сильно на концерте и вытащила его из моря и не умеет говорить правильные слова когда они нужны. Просто женщина. И он — она думала об этом долго, честно, с той методичностью которую применяла к важным вещам — он её не боялся. Не восхищался ею как героиней. Не хотел от неё ничего — ни защиты, ни статуса, ни доступа, ни денег. Она приходила и он открывал дверь и улыбался и это было всё. Этого не было никогда. За всю её жизнь — ни разу. Она поняла что что-то изменилось окончательно в четверг. Совещание по новому фильму. Большой стол, много людей, режиссёр говорил про концепцию — патриотизм, жертва, сила, одиночество героя. Стандартный нарратив. Она слышала это сто раз. — Героиня в финале выбирает долг, — говорил режиссёр, — а не личное счастье. Это сильный образ. Это то что… — Нет, — сказала Патриотка. Тишина. Режиссёр посмотрел на неё. — Простите? — Нет, — повторила она. — Героиня выбирает личное счастье. Измените финал. — Но концептуально… — Измените финал, — сказала она. — Она выбирает личное счастье. Это сильнее. Она встала и вышла. В коридоре достала телефон. Пятница — буду к семи, — записала голосовое. — Что готовишь? Отправила. Через минуту пришёл ответ — тёплый, утренний, с тем спокойным удовольствием которое было его базовым состоянием: Что-то французское. Бабкин рецепт, я его давно не делал. Приходи, посмотрим что получится. Она остановилась посреди коридора. Посмотрела на экран. Посмотрим что получится. Он говорил про еду. Она думала про всё остальное. Она не спала. Это случалось раньше тоже — бессонница была старым знакомым, она не боролась с ней, просто позволяла быть. Обычно в такие ночи она думала о работе, о планах, о том что нужно сделать и в каком порядке. Голова работала как штаб — методично, без лишних эмоций. Сейчас она лежала и смотрела в потолок и думала о нём. Не о том что нужно сделать. Не о планах. Просто — о нём. О том как он качал головой в такт на концерте. О том как нашёл её лицо руками в дверях — нос, щёки, губы — и сказал Патриотка? с тем тихим удивлением которое бывает когда привычное вдруг оказывается немного другим. О том как надел смокинг не зная что она увидит — просто потому что она пришла и это было особенное. О том как держался за её плечи когда она несла его над городом. О том как сказал я тебя слышу когда она рассказывала про лабораторию. Не это ужасно и не бедная ты — просто я тебя слышу. Два слова. Она переслушала то голосовое тоже — она сохранила его, конечно сохранила, она сохраняла всё его — и каждый раз эти два слова делали что-то с тем местом между рёбрами которое обычно было пустым. Она повернулась на бок. Открыла телефон. Папка с точкой — двадцать три арта. Она листала их медленно, в темноте, в свете экрана. Их рисовали незнакомые люди которые ничего не знали — только то что она супергероиня и он слепой парень и они иногда появляются вместе. Из этого люди придумали целый мир. Она смотрела на этот придуманный мир и думала что он очень похож на настоящий. На двадцать третьем арте она остановилась. Новый — появился сегодня, она не видела его ещё. Художник нарисовал её одну — не в костюме, в обычной одежде, у окна, и смотрела она куда-то вниз с тем выражением которое она сама у себя не видела никогда потому что оно появлялось только когда никто не смотрел. Мягким. Художник написал под рисунком: говорят она непобедима. говорят её ничто не берёт. но посмотрите на неё когда она думает что никто не видит. там внутри кто-то очень хочет домой. Патриотка смотрела на это. Долго. Потом закрыла телефон. Положила его на грудь и смотрела в потолок. Там внутри кто-то очень хочет домой. Она думала о маленькой квартире три квартала к северу. О жёлтом окне. О запахе специй который остаётся даже когда уходишь — в волосах, в одежде, ещё долго потом. О том как он говорит на двоих и приходи и я рад что мы здесь. Домой, — думала она. Это слово она никогда не применяла к месту. Место было — штаб, апартаменты, кабинет. Функциональные пространства. Она в них существовала но не жила. А там — маленькая квартира с неудобным диваном и кухней где всегда пахнет чем-то тёплым — там она почему-то снимала плащ. Метафорически. Буквально иногда тоже снимала и вешала на спинку стула и об этом никто не знал кроме него — и он не видел, но знал что она здесь, и этого было достаточно. Она закрыла глаза. Думала о пятнице. О французском рецепте который он давно не делал. О том как он откроет дверь и улыбнётся — просто потому что услышит её шаги на лестнице и поймёт кто пришёл. Просто потому что она пришла. Не потому что она Патриотка. Не потому что её имя на каждом втором билборде в этом городе. Просто потому что она — это она. И этого ему хватает. Патриотка лежала в темноте и думала об этом — о том что кому-то хватает просто её, без всего остального — и что-то внутри было тёплым и острым и немного страшным. Страшным потому что она не знала что делать с этим теплом. Куда его класть. Как с ним обращаться. Она всю жизнь знала как обращаться с силой. С этим — не знала. Но пятница была послезавтра. И он сказал посмотрим что получится. Она позволила себе улыбнуться в темноте — с ямочками, та самая, редкая — и наконец закрыла глаза. Гроза появилась в дверях кабинета в половину третьего. Постучала — для вида, она всегда стучала для вида, ровно настолько чтобы формально соблюсти приличия — и вошла не дожидаясь ответа. Патриотка сидела за столом с телефоном и не подняла взгляд. — Чего тебе, — сказала она. — Ничего особенного, — сказала Гроза. — Просто мимо шла. — Ты никогда просто мимо не ходишь. — Ну, — Гроза пожала плечом, — может решила начать. Она подошла к окну. Встала, скрестила руки, посмотрела на город с тем видом человека которому есть что сказать но он не торопится. Патриотка знала этот вид. Гроза была умной — умной достаточно чтобы не лезть напрямую, умной достаточно чтобы заходить сбоку. — Ты смотришь хэштег, — сказала Гроза. — Не твоё дело. — Видела как ты лайкаешь арты. — Гроза. — Я просто говорю, — она повернулась от окна, — что если тебе нравятся арты — там есть и другие работы. По тому же хэштегу. Более… детальные. Патриотка подняла взгляд. — Что ты имеешь в виду. Гроза держала лицо ровным — почти ровным, уголок губ чуть подрагивал от сдерживаемого чего-то. — Просто напиши в поисковике, — сказала она. — Хэштег как обычно. И добавь в конце — rule34. — Что такое rule34. — Лучшие работы авторов, — сказала Гроза абсолютно серьёзным голосом. — Наиболее детальные. Художники очень постарались. Патриотка смотрела на неё секунду. — Иди отсюда, — сказала она. — Уже ухожу, — сказала Гроза. И ушла. Патриотка смотрела на закрытую дверь. Потом на телефон. Потом снова на дверь. Лучшие работы авторов. Художники очень постарались. Она открыла поисковик. Написала хэштег — тот самый, привычный уже, который она открывала каждый день и который лежал в закладках телефона между рабочими контактами и папкой с точкой. Добавила в конце: rule34. Нажала поиск. Секунда загрузки. Потом экран заполнился. Патриотка смотрела. Долго. Очень долго — несколько секунд которые ощущались как несколько минут — просто смотрела на экран не моргая, с тем выражением человека который открыл дверь ожидая увидеть кладовку и обнаружил за ней совершенно другую комнату. — О, — сказала она. Тихо. Себе. На экране было — много. Очень много. Художники действительно постарались — она не могла этого отрицать даже в состоянии первичного потрясения. Её узнавала сразу — костюм, силуэт, волосы. Его узнавала тоже — тёмные волосы, трость, белёсые глаза которые художники рисовали по-разному, кто-то закрытыми, кто-то открытыми с тем рассеянным взглядом который бывает когда не видишь. Они были везде. В разных позах. В очень разных позах. Она листнула вниз. — Это… — она остановилась. — Это что вообще. Листнула ещё. — Нет, подождите, — сказала она в пространство, — это… Ещё. — Это физически невозможно, — произнесла она с тем тоном специалиста обнаружившего фактическую ошибку. — Угол неправильный. И рука там не может быть потому что… Она остановила себя. Потому что поняла что уже три минуты сидит и методично изучает содержимое и её возмущение стало заметно тише чем было в начале. Она закрыла телефон. Положила его на стол лицом вниз. Посмотрела в окно. За окном был город. Обычный город, обычный четверг, сорок три рекламные кампании и фильм в монтаже и совещание через час. Она открыла телефон снова. — Это безобразие, — сказала она вслух. Листнула дальше. Один художник явно вложил душу. Серия — несколько работ, стилизованные, с хорошей анатомией и явным пониманием композиции. Здесь её нарисовали без костюма — в чём-то простом, тёмном, и это было ближе к правде чем она ожидала от анонимного человека в интернете который никогда её не видел. Его нарисовали рядом — тонкий, бледный, с теми самыми ключицами которые она знала на ощупь — и между ними было то напряжение которое художник каким-то образом поймал правильно. Она остановилась на этой серии. — Хорошая работа, — сказала она. Потом добавила, строго: — Но это всё равно безобразие. Листнула на следующую. Там она была сверху — что художник угадал абсолютно правильно — и выражение на её нарисованном лице было таким что она почувствовала что краснеет. Она. Краснеет. Это было настолько необычным ощущением что она несколько секунд просто сидела и прислушивалась к нему с искренним удивлением. Её щёки были горячими. — Художник, — произнесла она, — ты наглец. Но сохранила. Другой художник явно был знаком с её публичными интервью и составил образ по деталям — как она двигается, как держит голову, как стоит. Его образ тоже был собран по крупицам — фотографии с концерта которые всё-таки попали в сеть, чьё-то описание в комментариях, домыслы и фантазии которые оказались местами до неприличия точными. Она смотрела на одну работу — они у него на кухне, она сзади, руки на его плечах, что-то говорит ему в ухо, и его нарисованное лицо было красным, и это было — — Господи, — сказала Патриотка. Пауза. — Это не так было. Пауза. — Хотя примерно так. Она закрыла телефон. Открыла. Закрыла снова. Встала. Прошлась по кабинету — от окна к двери, обратно, ещё раз. Это была привычка когда нужно было что-то обдумать и голова не хотела сидеть на месте. Остановилась. Открыла телефон. Нашла один арт — не из rule34, обычный, тот который она сохранила первым в папку с точкой. Они на скамейке, она смотрит на него, плечи чуть опущены. Посмотрела на него. Потом вернулась к поисковику. — Ладно, — сказала она. — Ещё пять минут. Сорок минут спустя она вышла из кабинета. Гроза стояла в коридоре у кофемашины — спиной, наливала кофе, плечи абсолютно нейтральные. Слишком нейтральные для человека которому есть что скрывать. Патриотка подошла. Встала рядом. Молчала. Гроза медленно повернулась. Посмотрела на неё — на её лицо, на то выражение которое там было — и что-то в её собственном лице дрогнуло. Она держалась. С трудом, но держалась. — Ну? — спросила она нейтрально. — Нашла лучшие работы? — Ты, — сказала Патриотка, — специально. — Я просто подсказала где искать, — сказала Гроза. — Культурный обмен. — Это, — произнесла Патриотка, — полное безобразие. Там нарисовано такое что… — она остановилась. — Угол в третьей работе физически неверный. И освещение в пятой серии неправдоподобное. — Угу, — сказала Гроза. — Я серьёзно. Это возмутительно. Совершенно возмутительно. Незнакомые люди рисуют такое и выкладывают в интернет. — Абсолютно возмутительно, — согласилась Гроза. — И, — добавила Патриотка, — художник из четвёртой серии явно профессионал. Анатомия правильная. Это не оправдывает содержание но технически он… Она остановила себя. Гроза смотрела на неё с кружкой кофе в руках и с тем выражением которое было уже не нейтральным совсем — оно было тихим, живым, с той сдерживаемой радостью которую очень умный человек прячет очень аккуратно. — Ты сохранила, — сказала Гроза. — Нет. — Ты сохранила. — Это, — сказала Патриотка, — не твоё дело. — Сколько? — Гроза. — Десять? Двадцать? — Я тебя убью, — сказала Патриотка ровно. — После того как досмотришь остальные, — сказала Гроза. Патриотка смотрела на неё. Долгую секунду. Гроза выдержала взгляд — с трудом, нижняя губа явно закушена изнутри, плечи слегка вибрировали от сдерживаемого. — Там есть ещё, — сказала Гроза тихо. — Если поискать по другим тегам. Художников много. Они очень… — Заткнись, — сказала Патриотка. — …продуктивные. — Я сказала заткнись. — Конечно, — сказала Гроза. — Абсолютно. Патриотка развернулась и пошла обратно в кабинет. — Совещание через двадцать минут! — крикнула Гроза ей вслед. — Не опоздай! Дверь кабинета закрылась. За закрытой дверью Патриотка встала у окна. Смотрела на город. Телефон был в руке — уже открытый, уже на поисковике, уже с нужным запросом готовым. — Это возмутительно, — сказала она себе. Нажала поиск. На совещание она опоздала на двенадцать минут. Вошла, села, взяла планшет с материалами, посмотрела на режиссёра который что-то говорил про второй акт. Под столом телефон лежал экраном вниз. В папке с точкой было теперь тридцать один файл. Восемь новых. Патриотка смотрела на режиссёра и думала что художник из четвёртой серии действительно профессионал. Анатомия там была очень правильная. Это совершенно не оправдывало содержание. Но технически. Совещание закончилось в семь. Патриотка вышла последней — не потому что задержалась по делу, просто потому что режиссёр ещё что-то говорил и она кивала и думала о другом. Прошла по коридору. Кивнула охране. Поднялась в апартаменты. Закрыла дверь. Скинула плащ на кресло. Сняла перчатки. Налила воды — не вина, просто воды, холодной — и села на диван. Телефон лежал на столе. Она смотрела на него. За окном темнело — тот час когда город включает огни и становится другим, ночным, чужим и красивым одновременно. Три квартала к северу горело жёлтое окно. Она знала это не глядя. Взяла телефон. Открыла поисковик. Лучшие работы авторов, — сказала Гроза. — Художники очень постарались. Она уже знала что rule34 это такое. Теперь знала хорошо — тридцать один сохранённый файл в папке с точкой были достаточным образованием. Но Гроза говорила про другие теги. Про то что художников много и они продуктивные. Она написала в поисковик. Хэштег. Rule34. И добавила — femdom. Загрузилось быстро. Патриотка смотрела на экран. Первая работа — она поняла общую концепцию сразу. Её нарисовали сверху — что правильно, это художник понял — но дальше начиналось то что она не ожидала. Его нарисовали связанным. Запястья вместе, верёвка, и лицо у него было — — Нет, — сказала она вслух. Листнула. Следующая — похожая история, другой художник, другой стиль, но та же концепция. Его нарисовали на коленях. Покорным. С тем выражением которого у него не было никогда и быть не могло потому что он был упрямым и невозмутимым и однажды спокойно сказал ей нельзя когда она потянулась к поцелую и от него пахло и он не хотел. Это было неправильно. — Художник, — произнесла она, — ты его не знаешь. Листнула дальше. Там был страпон. Патриотка остановилась. Смотрела на экран с тем выражением человека который обнаружил что-то неожиданное и пытается определить своё отношение к этому. — Это, — сказала она медленно, — уже совсем… Листнула. Следующая работа была ещё более неожиданной — художник явно имел специфические взгляды на анатомию потому что ей нарисовали то чего у неё не было и никогда не было и она в жизни не хотела чтобы было. Патриотка моргнула. — Что. Посмотрела внимательнее. — Нет, — сказала она. — Нет-нет-нет. Это уже — Она закрыла телефон. Положила на диван рядом с собой. Встала. Прошлась к окну. Посмотрела на город. Три квартала к северу — жёлтое окно. Она думала о том что там за этим окном — маленькая квартира, книга на подлокотнике дивана, он, вероятно, уже лёг или ещё читает, пальцы идут по страницам в тишине, завтра пятница и французский рецепт от бабкиной стороны. Его нарисовали связанным. Покорным. С чужим выражением на лице. Патриотка почувствовала что-то похожее на обиду — не за себя, за него. Художники не знали его. Они видели концепцию — сильная женщина, слабый мужчина, власть и подчинение — и рисовали концепцию. Но он не был таким. Он был упрямым и спокойным и однажды сказал это было грубо ровным голосом без страха и она разозлилась и он не испугался. Он никогда не был покорным. Он просто был добрым. Это было совершенно другое. Она вернулась на диван. Взяла телефон. Подумала секунду. Открыла поисковик снова. Удалила femdom. Просто хэштег и rule34 — те работы которые она уже видела. Открыла четвёртую серию — тот профессиональный художник с правильной анатомией. Там они были вместе. Просто вместе — без верёвок, без концепций, без того чего у неё не было и не должно быть. Просто она и он, и между ними было то что она не умела называть правильными словами но художник каким-то образом нарисовал точно — не власть и подчинение, не доминирование, просто — Близость. Она смотрела на это слово которое само пришло в голову и немного удивилась ему. Близость. На рисунке она держала его лицо в ладонях — так как делала иногда, когда хотела чтобы он был повёрнут к ней, когда хотела что он слышал именно её — и его нарисованное лицо было спокойным и тёплым. Не покорным. Просто — рядом. Просто — с ней. Это было правильно. Не то что со страпоном. — Вот видите, — сказала она художнику из фемдом-раздела в пространство, — нужно было вот так. Это лучше. Это — Она остановила себя. Потому что разговаривала с отсутствующим художником в интернете в одиннадцать вечера сидя одна в апартаментах. Это было, пожалуй, достаточным сигналом что пора ложиться спать. Она легла. Телефон положила рядом — лицом вверх, экран погашен. В темноте потолок был белым и ровным. Думала о пятнице. О французском рецепте. О том что он откроет дверь и улыбнётся. О художнике из четвёртой серии который нарисовал близость и угадал правильно. О том что её нарисовали с тем чего у неё нет и никогда не будет и это было — — Это было оскорбительно, — сказала она в потолок. Пауза. — И страпон тоже. Пауза. — Художники совсем берега потеряли. Потолок молчал. Она закрыла глаза. Последняя мысль была о том что папка с точкой содержала теперь тридцать два файла потому что она всё-таки сохранила четвёртую серию целиком прежде чем закрыть поисковик. Анатомия там была очень правильная. Это совершенно не оправдывало содержание. Но близость художник нарисовал точно. Именно так. Именно так оно и было.