Ты принадлежишь мне!

Голосовое пришло в половине одиннадцатого утра. Найт сидел на краю кровати — телефон в руке, наушник в левом ухе — и дослушивал сообщение матери. Голос у неё был тёплый и немного виноватый, как всегда когда она звала его куда-то, как будто боялась что он откажет. Она никогда не понимала что он никогда не отказывает. Семейный ужин — это семейный ужин. Там будет дед который будет рассказывать одни и те же истории про рыбалку и ждать что Найт будет смеяться в нужных местах. Там будет бабуля которая сразу скажет что он худой и начнёт кормить. Там будет мама которая будет незаметно трогать его за руку за столом — просто так, просто чтобы убедиться что он рядом. Он не пропускал семейные ужины. Поднёс телефон. Нажал запись. — Мам, еду. К обеду буду, — сказал он, и голос был ровный и спокойный, — не волнуйся. Всё хорошо. Отправил. Встал. Потом подумал секунду — нашёл в контактах нужное имя, не сразу, пришлось пролистать голосовым управлением, телефон зачитывал имена монотонно и безлично — и нажал запись снова. — Слушай, — сказал он, и в голосе не было извинения как такового, просто констатация, — сегодня не смогу. Мама зовёт на семейный ужин. Там вся семья — бабушки, дедушки, все. Я такое не пропускаю. Пару дней не будет обедов. Прости. Отправил. Пошёл на кухню ставить чайник. Ответ пришёл раньше чем закипела вода. — Подожди. Одно слово. Никакого объяснения. Найт поставил кружку на столешницу. Наклонил голову чуть набок — привычка, когда он думал о чём-то, — и некоторое время стоял у плиты просто так. Потом хмыкнул, тихо, сам себе, и пошёл собирать сумку. Он не торопился. Квартира была его — каждый сантиметр, каждый угол, каждый предмет на своём месте годами. Он двигался по ней без трости — дома трость была лишней, здесь он знал расстояния телом. Смена одежды, несессер, внешний аккумулятор — он нашёл его на третьей полке в шкафу, там где всегда, — книга в Брайле которую не дочитал, свитер потеплее потому что у матери кондиционер всегда работал на температуре «где-то в Антарктиде». Чайник закипел. Он заваривал чай когда пришло следующее голосовое. — Блядь. Пауза. Шорох — она ходила, судя по звуку каблуков, быстро и без особого направления. — Значит так. Я только что была у Эдгара. Просила дать мне пару дней. Он, сука такая, говорит — ты сама согласилась на два рекламных ролика и фотосессию для показа моды. Я когда это успела? Когда я это подписывала? Пропустила мимо ушей, блядь, как всегда. Как всегда, понимаешь? Суют бумаги — я подписываю не читая — потом делают со мной что хотят. Ненавижу. Ненавижу рекламу, ненавижу фотостудии, ненавижу когда меня ставят как манекен и говорят — смотри сюда, улыбнись шире. Я героиня, мать их, а не модель для журнала. Пауза. Каблуки остановились. — В общем. Я не смогу. Езжай к своей маме. Найт взял кружку двумя руками. Чай был горячий — он чувствовал тепло через керамику — и он сделал глоток и подумал. Потом поставил кружку. Взял телефон. — Это неприятно, — сказал он ровно, без лишнего сочувствия которое она бы услышала как снисхождение, — понимаю. Правда. Пауза. Он формулировал — не потому что не знал что сказать, а потому что хотел сказать точно. — Но знаешь что. Я попрошу у бабули рецепт. Она делает черничный пирог — я не знаю как описать. Просто очень хороший пирог. Лучшего не пробовал. Привезу рецепт, вернусь — сделаю. Ты любишь пироги? Отправил. Допил чай. Ответ пришёл немедленно. Даже не через секунду — почти одновременно с тем как он поставил кружку в раковину, как будто она держала телефон в руке и ждала с уже нажатой кнопкой записи. — Съем всё что приготовишь. Всё до крошки. Даже тарелку оближу если понадобится. Он засмеялся. Тихо, сам себе, стоя у раковины. — И если ты меня обидишь, — голос стал острее, с той интонацией которую он уже научился узнавать — не настоящая угроза, что-то другое под ней, — и не накормишь после возвращения — я тебя не прощу. Уяснил? Не прощу. Это не шутка. Он поднял телефон. — Хорошо, — сказал он просто. Пошёл в прихожую. Нашёл куртку на вешалке — третья слева, всегда третья — и начал одеваться. Телефон завибрировал пока он застёгивал пуговицы. — И с девушками посторонними там не общайся. Найт замер с курткой наполовину надетой. — Мало ли. Вдруг ограбят. Или наркоту подбросят — такое бывает. Просто… не хочу чтобы тебя обманывали. Ты доверчивый. Голосовое кончилось. Он некоторое время стоял в прихожей. За четыре секунды в тишине он успел подумать сразу о нескольких вещах — что никто никогда не говорил ему про наркоту всерьёз, что «доверчивый» в её устах звучало почти как ругательство, что она сказала не хочу чтобы тебя обманывали именно таким голосом каким говорят когда имеют в виду совершенно другое и сами об этом не знают. Он надел куртку до конца. Застегнул. Взял сумку, взял трость, поднял телефон. — Доверчивый? — сказал он, и удивление было настоящим, без иронии, — ладно. Буду осторожен. Обещаю. Пауза. Он стоял у двери и думал. Потом добавил — не сразу, не потому что колебался, а потому что хотел сказать это правильно: — Ты знаешь, можно просто сказать что будешь скучать. Это нормально. Я не стану смеяться. Отправил. Нащупал ручку двери. Вышел. Коридор он знал так же хорошо как квартиру. Двадцать два шага до лифта, кнопка вызова чуть левее чем кажется если идти прямо. Трость мягко касалась пола впереди — не потому что он боялся упасть, а просто ритм, способ держать темп и знать пространство чуть раньше чем до него доходишь. Телефон завибрировал пока он ждал лифт. — Заткнись. Коротко. Голос у неё был другой — не острый, не раздражённый. Просто немного плоский, как будто слова вышли быстрее чем она решила их выпускать. — Езжай к своей маме. Привези рецепт. И… будь осторожен на дороге. Там мокро наверное. Осень. Лифт пришёл. Двери открылись с тихим звоном. Найт шагнул внутрь. Нажал первый этаж — крайняя левая кнопка снизу. Двери закрылись. Он стоял в маленькой кабине и думал о том что она сказала про дождь. Там мокро наверное. Осень. Она могла сказать ничего. Могла вообще не отвечать на последнее сообщение. Но она ответила, и сказала про дождь, и голос у неё был именно такой. Он не стал думать об этом слишком долго. Поднял телефон последний раз. — До встречи, — сказал он. — Черничный пирог будет. Обещаю. Отправил. Убрал телефон в карман. Лифт остановился. Двери открылись. Вестибюль — холоднее чем наверху, сквозняк от входной двери, запах мокрого асфальта уже здесь, ещё до улицы. Он шёл к выходу ровно, трость впереди, сумка на плече, и думал о бабуле. Нужно было попросить её записать рецепт пока она готовит. Бабуля никогда ничего не мерила — щепотка, на глаз, столько сколько нужно. Это не помещалось ни в какой рецепт. Нужно было чтобы мама сидела рядом и записывала каждое движение — мама умела это делать, терпеливо, подробно, с вопросами а это сколько примерно, мам, ну хотя бы примерно. Черничный пирог. Он представил как она скажет съем всё до крошки и действительно съест — он уже видел её за едой достаточно раз чтобы знать что это не преувеличение. Уголки губ поднялись сами. Снаружи шёл дождь. Найт остановился на секунду у входной двери — просто чтобы почувствовать. Мелкий осенний дождь, не торопится, никуда не собирается заканчиваться. Запах мокрых листьев и асфальта и чего-то отдалённо похожего на жжёный сахар — кофейня за углом, он всегда её чувствовал. Он поднял воротник свитера. Перехватил трость поудобнее. Вышел в дождь. В это же время. Тридцать восьмой этаж. Патриотка стояла у окна. Внизу — город. Мелкий дождь размывал улицы, делал фонари размытыми жёлтыми пятнами, превращал людей внизу в маленькие движущиеся точки с зонтами. Она смотрела без выражения — просто стояла, руки скрещены на груди, и смотрела вниз. В кармане телефон. Его последнее голосовое она прослушала дважды. «Ты знаешь, можно просто сказать что будешь скучать. Это нормально. Я не стану смеяться». Спокойно. Без подколки. Без интонации человека который поймал собеседника на чём-то неловком и теперь наслаждается моментом. Просто — вот так бывает, это нормально, я здесь. Она ответила «заткнись» и что-то про дождь. Почему про дождь. Зачем она вообще сказала про дождь. За окном шёл дождь. Три квартала к северу — его жёлтое окно. Но сейчас там никого не было. Он уже ушёл, уже идёт по мокрому тротуару с тростью и сумкой, едет к матери, к бабушке у которой есть рецепт черничного пирога — про который она, Патриотка, первая в Семёрке, лицо Vought, — теперь будет думать следующие несколько дней. Черничный пирог. Она даже не знала любит ли она черничный пирог. Она ела что давали — всегда, всю жизнь. В лаборатории не спрашивали предпочтений. Потом — корпоративные обеды, рестораны, всё правильное и безвкусное и одинаковое. Потом появился он со своими контейнерами и бабушкиными рецептами трёх культур, и оказалось что еда может быть… другой. Она убрала телефон в карман. Скрестила руки чуть крепче. — Я не скучаю, — сказала она в пустой кабинет. Тихо. Очень убедительно. За окном шёл дождь. Три квартала к северу окно было тёмным. Она смотрела на него ещё несколько секунд. Потом отвернулась и пошла работать. До дачи было два часа на электричке и ещё двадцать минут на машине — отец встретил его на станции, как всегда, как будто Найт не ездил этим маршрутом десятки раз и не мог добраться сам. Найт не спорил. Отец встречал — значит отец встречал. В машине пахло кожей сидений и хвоей — где-то на заднем сиденье лежала ветка, судя по запаху — и отец говорил не переставая всю дорогу, как всегда, перескакивая с темы на тему без видимой связи: что дед с утра ходил на реку и вернулся довольный, что мама напекла что-то с яблоками и дом теперь пахнет как в детстве, что Кларисса приехала вчера и уже успела поспорить с бабулей про соль в супе. — Кларисса? — переспросил Найт. — Ну, дальняя родня по маминой линии. Ты её помнишь — она была на Рождество. Тебе тогда шестнадцать было. — Смутно помню, — сказал Найт. — Студентка. Шумная, — отец сказал это без осуждения, просто констатировал, — тебе понравится. Или нет. Сложно сказать. Найт кивнул и не стал уточнять. Дом он узнал по запаху раньше чем по звукам — дерево, яблоки, дым из трубы, что-то тушёное, и поверх всего этого — бабулин одеколон, лавандовый, неизменный лет тридцать. Она уже стояла на крыльце. — Худой, — сказала она вместо здравствуй. — Совсем худой. Что ты ешь там в своём городе? — Готовлю сам, — ответил Найт. — Значит плохо готовишь. — Люди говорят другое. — Люди вежливые, — она взяла его за руку и потащила внутрь, — идём, я уже начала, мне нужны руки. Найт улыбнулся и пошёл за ней. Кухня была большая, тёплая, с низкими потолками — он помнил её такой с детства, помнил как стукался головой о притолоку когда вырос и ещё не перестроил в голове карту пространства под новый рост. Сейчас он двигался по ней уверенно, привычно, сумку оставил у двери, закатал рукава, нашёл фартук на крючке справа от плиты. — Лук, — сказала бабуля. — Где? — Вот, — она вложила ему в руки луковицу, — не мелко, средне. Найт нашёл разделочную доску, нашёл нож — третий в блоке, широкий, он всегда брал этот — и начал. Движения были быстрые и точные, привычные до автоматизма. Бабуля некоторое время молчала. Потом: — Хорошо режешь. — Ты меня научила. — Я научила резать, двигаться так научила жизнь, — она помешала что-то на плите, — разные вещи. Найт не стал спорить. Кларисса появилась минут через двадцать. Он услышал её раньше чем она вошла — быстрые шаги по деревянному полу, лёгкие, с каблуком, и голос уже в дверях: — О, ты уже здесь! — не вопрос, просто радостная констатация, — я тебя помню. Ты тогда на Рождестве съел половину индейки и сделал вид что не заметил. — Индейка была хорошая, — сказал Найт. — Бесспорно. — Она подошла ближе, он слышал как она остановилась в двух шагах, — ты сильно изменился с тех пор. Вырос что ли. Или я забыла какой ты. — Мне тогда шестнадцать было, — сказал Найт, — люди обычно меняются между шестнадцатью и девятнадцатью. — Это правда, — согласилась она легко, — и давно ты в городе? — Два года. С семнадцати. — Один? — Один. — И нормально? — Нормально, — Найт переложил лук на сковороду, — ты про что-то конкретное спрашиваешь или просто? — Просто интересно, — она, кажется, улыбнулась — по голосу, — ты работаешь? — Переводчик. Удалённо. Ещё озвучиваю аудиокниги. — О. Серьёзно? — интерес стал настоящим, — это как? — Студия присылает текст, я читаю. — А голос у тебя… — она замолчала на секунду, — да, вообще-то голос подходящий. Я бы слушала. — Люди слушают, — сказал он без самодовольства, просто факт. Бабуля одобрительно хмыкнула. Она делала это периодически — как будто ставила невидимые галочки. Кларисса немного помолчала. Потом: — Девушка есть? — Нет. — Почему? Найт помешал лук. — Не складывается, — сказал он ровно. — Из-за… — она запнулась, — ну, из-за зрения? — Отчасти, — он не стал разворачивать тему, она не требовала разворота, — просто не складывается. Бывает. Кларисса помолчала — на этот раз дольше, и молчание было другого качества, как будто она что-то обдумывала и не решила ещё говорить или нет. Не решила пока. Ужин накрывали все вместе — стол был большой, дубовый, Найт помнил его на ощупь, помнил где у него выщербленный угол и где доски чуть расходятся. Дед уже сидел во главе стола и ждал, и было слышно что настроение у него хорошее — он что-то негромко насвистывал. — Дед, ты с реки когда вернулся? — спросил Найт, устраиваясь на своё место — слева от деда, всегда слева. — Часов в девять, — дед был доволен, это чувствовалось даже по тому как он двигал тарелку, — река хорошая сегодня. Тихая. — Поймал? — Немного. Для ухи хватит. Мама что-то сказала из кухни — что-то про то что уха уже готова и пусть все садятся — и через минуту вся семья была за столом. Это был привычный шум, привычный запах, привычная тёплая суета которая бывает только когда много людей за одним столом и всем хорошо. Найт ел и слушал. Дед начал рассказывать про медведя примерно на второй тарелке. История была не новая — Найт слышал её раз пятнадцать наверное, и все смешные места знал наперёд — но дед рассказывал её каждый раз как первый, с той же интонацией, с теми же паузами в нужных местах, и это само по себе было хорошо слушать. — …и вот стою я, понимаешь, ружьё на плече, а он из-за ёлок — раз, — дед сделал паузу ровно там где всегда, — ну я и думаю: или я, или он. Времени нет. Поднял, выдохнул, — щелчок языком, — готово. — Первым выстрелом? — спросил Найт в нужном месте. — Первым, — дед был доволен, — я по-другому не умею. Второго шанса медведь не даст. — Это правда, — согласился Найт. Помолчал. Потом добавил, без особого пафоса, просто вслух: — если бы видел — тоже бы поохотился. Интересно это. Дед хлопнул его по плечу. — Научил бы. Ещё не поздно кстати. На слух опытный охотник работает не хуже чем на глаз. Я тебе говорю. — Может как-нибудь. — Не может, а приедешь летом — и поедем, — дед сказал это таким тоном каким говорят вещи решённые, — хватит откладывать. Найт улыбнулся и не стал спорить. Кларисса молчала всё это время — он замечал что она молчит, молчание у неё было какое-то конкретное, направленное. Как будто она держала вопрос и ждала момента. Момент она выбрала между супом и горячим. — Найт, — сказала она, и голос был такой как у человека который делает вид что спрашивает между делом, — а что у тебя с Патриоткой? Тишина за столом случилась мгновенно — та особая тишина которая бывает когда несколько человек одновременно перестают жевать. Найт поднял голову. — Что? — сказал он с искренним удивлением. — С Патриоткой. Супергероиней. Лицом Vought. Ты не слышал про неё? — Слышал, — медленно сказал он, — я её знаю. Она моя подруга. Но я не говорил про неё. Откуда ты… — Хэштег, — Кларисса произнесла это с таким видом как будто это объясняло всё на свете, — слепойигероиня. У меня в универе все только об этом и говорят. Половина однокурсниц завидует что ты с ней так близко знаком. Это вообще-то большое дело — ты понимаешь? Найт открыл рот. Закрыл. Со стороны отца донёсся звук — что-то между вдохом и попыткой что-то сказать. Отец любил супергероев той самой искренней безоговорочной любовью которая не нуждалась в объяснениях, и когда эта тема всплывала за столом он переставал быть спокойным рассудительным мужчиной и становился кем-то значительно более взволнованным. — Я не слежу за новостями, — сказал Найт, — и уж тем более за хэштегами. Не знал что это вышло в публичное пространство. — Ну вышло, — Кларисса пожала плечами — он слышал движение, — и что? Вы правда дружите? — Правда, — он сказал это без колебания, — она очень хороший друг. И хороший человек. Это было правдой. Он думал об этом пока говорил — думал быстро, фоном — и это была правда. Что она говорила грубо и требовала а не просила, что иногда её логика была такой которую он не сразу понимал, что она называла его своей собственностью с интонацией которая должна была звучать как шутка — всё это было. И при этом она была хорошим человеком. Он не видел противоречия. Люди сложные, это не новость. Про остальное он не стал думать вслух. Про то что она называла их друзьями с привилегиями — с той спокойной уверенностью с которой она вообще называла вещи. Про то что он не был против, хотя если бы его спросили зачем — он бы ответил честно: жалко её. Не жалостью сверху вниз, а просто — человек вырос в лаборатории, без семьи, без тепла, без единого нормального воспоминания о детстве, и теперь не умеет просить и не умеет принимать. Он мог дать ей то что мог. Это казалось ему очевидным. — Просто хороший друг? — уточнила Кларисса с той интонацией которая означала что она не верит. — Хороший друг, — повторил Найт. Отец к этому моменту уже сидел очень прямо и дышал немного иначе чем обычно. Кларисса помолчала две секунды. И потом — с тем же будничным голосом которым спрашивают передай соль: — А вот если бы вы ещё и трахались. Тишина была оглушительная. А потом — звук падения. Не тарелки. Не стула. Отец. — Папа, — сказал Найт. Отец не ответил. — Он в обмороке? — спросил Найт у стола в целом. — Да, — сказала мама голосом человека который не впервые имеет дело с этим явлением, — Кларисса. — Я просто спросила, — сказала Кларисса, и в голосе было раскаяние примерно на один процент. — Ты его знаешь, — мама уже вставала, — он с детства такой. Как про супергероев — всё, ребёнок ребёнком. Найт откинулся на спинку стула. За столом зашевелились — дед что-то проворчал себе под нос, бабуля по материнской линии сказала что надо принести воды, кто-то двигал стул. — Найт, — сказала Кларисса вполголоса, — я не хотела. — Я знаю, — сказал он ровно. — Он очнётся? — Очнётся. Он волевой мужик. Просто когда дело доходит до супергероев — он немного другой человек. Пауза. — Другой это мягко сказано, — заметила Кларисса. — Ну, — Найт чуть повёл плечом, — все мы разные с разными вещами. Ты вот тоже, между прочим, могла бы не спрашивать про секс за семейным ужином. — Могла, — согласилась она без тени стеснения, — но тогда бы я не узнала ответа. — Ты и сейчас не узнала. — Это и есть ответ, — сказала она довольно. Найт открыл рот. Закрыл. Решил что промолчать будет умнее. Со стороны пола донёсся звук — отец начал приходить в себя, судя по невнятному мычанию. — Живой, — констатировала мама с облегчением. — Я же говорил, — сказал Найт. Дед по отцовской линии прокашлялся. — Слабоват сын у меня оказался, — сказал он с добродушным осуждением, — я медведя первым выстрелом, а он от слова в обморок. — Это разные вещи, дед, — сказал Найт. — Да уж, — согласился дед, — медведь проще. За столом засмеялись — сначала тихо, потом громче — и этот смех был правильный, семейный, тот который бывает когда неловкость рассыпается сама собой и остаётся только тепло. Найт взял вилку. Нашёл тарелку. Продолжил есть. И подумал — совсем мельком, на краю мыслей — что надо не забыть попросить у бабули рецепт черничного пирога. Она съест всё до крошки. Он обещал. Пятый раз. Бабочка хотела владеть всеми насекомыми в лесу. Бабочка собирала их, складывала в янтарь, и думала что это любовь — потому что они никуда не денутся. Потому что они всегда будут рядом. Владеть кем-то и быть любимой — это разные вещи. Патриотка лежала на спине. Потолок был белый и далёкий и совершенно бесполезный. Наушник в правом ухе. Левая рука поверх одеяла. Большой палец во рту. Она сжала зубы. Боль была тупая, пульсирующая, и она не помогала. Она думала что поможет — что-то конкретное, физическое, что перебьёт это ощущение в груди которое не имело названия и от этого было ещё хуже. Но не помогало. Она чувствовала как кожа поддаётся, как на языке появляется металл — сжала крепче — и всё равно не помогало. Бабочка на пятом повторе уже не работала. Она выдернула наушник. Тишина была хуже. Три квартала к северу. Она знала это расстояние до метра. Знала сколько секунд лететь на максимальной скорости — четыре, если не тормозить у окна. Знала как выглядит его жёлтое окно снизу, с крыши соседнего дома, с высоты птичьего полёта. Знала что когда он дома — там всегда горит свет до половины двенадцатого, потому что он читает или слушает, и гасит ровно перед сном. Окно сейчас было тёмным. Он был не там. Он был за городом, в доме который пах яблоками и хвоей — она додумала этот запах сама, она никогда там не была — и сидел за большим столом с семьёй у которой были имена и лица и которая трогала его за руку просто так, просто чтобы убедиться что он рядом. Патриотка стиснула зубы сильнее. Блядь. Во рту стало больше металла. Она почти не почувствовала. Блядь-блядь-блядь. Он обещал. Он сказал — вернусь. Он сказал — черничный пирог будет. Найт не врал, она это знала, она за два месяца ни разу не поймала его на лжи, он был устроен так что просто говорил правду и молчал когда правду говорить не хотел. Он не бросил её. Он уехал на два дня к маме и вернётся. Это не предательство. Она это знала. И всё равно ощущение было именно такое — как будто что-то выдернули без предупреждения, как будто пол стал немного другим под ногами. Она привыкла что он там. Три квартала к северу, жёлтое окно, голосовое в любое время суток, запах корицы и лимона в маленькой квартире где она снимала плащ буквально и метафорически. А теперь два дня — и ничего. Она бы позвонила. Она почти позвонила — три раза за вечер брала телефон и клала обратно. Поздно. Он с семьёй. Он не должен знать что она… что она… Что? Она убрала палец изо рта. Посмотрела на него в темноте — не видела, но чувствовала: распухший, горячий, на коже вмятины от зубов и вкус крови. Потолок был всё такой же белый и далёкий. Ей нужен был его голос. Не запись — живой, тот который бывает когда он открывает дверь и говорит а, это ты таким тоном как будто ничего особенного, как будто так и надо. Ей нужен был его запах — корица и лимон и под ними что-то живое, тёплое, его. Она бы уткнулась ему в шею прямо сейчас и дышала бы без зазрения совести и ни за что не объясняла зачем. Он бы не спросил. Он никогда не спрашивал лишнего. А потом, может быть — она осторожно додумала эту мысль — потом можно было бы… Нет его. Патриотка резко села на кровати. Она приняла решение примерно за три секунды. Ночнушка — шёлковая, чёрная, до середины бедра. Босиком. Ей не нужна была обувь, ей вообще ничего не нужно было, она просто открыла окно и вылетела в ночной воздух — холодный, влажный, пахнущий асфальтом после дождя — и через четыре секунды была у его окна. Замок она открыла аккуратно. Она умела аккуратно когда хотела. Квартира встретила её темнотой и тишиной. И запахом. Она замерла у окна — босые ноги на его полу, прохладный воздух с улицы ещё не успел уйти — и просто дышала секунду. Корица. Лимон. Что-то тёплое деревянное от мебели которая впитала его годами. Она закрыла глаза. Лучше. Немного лучше. Она прошла в комнату. Нашла кресло — его кресло, она знала где оно стоит, он никогда не двигал мебель — и наклонилась, уткнулась лицом в подлокотник. Корица. Лимон. Слабо. Слишком слабо. Диван — глубже, полнее, он проводил там больше времени. Она зарылась лицом в спинку и дышала — с закрытыми глазами, медленно — и это было лучше чем потолок, лучше чем тишина в наушнике, но всё равно недостаточно. Слишком разбавленный запах. Слишком много воздуха, ткани, времени. Одежда. Она нашла стул у стены — он вешал на него то что носил дома — свитер с вытянутым воротом, мягкий, серый на ощупь. Она поднесла его к лицу. Лучше. Значительно лучше. Но не то. Она стояла посреди его квартиры в чёрной ночнушке, прижимая к лицу его свитер, и думала что будь проклята его чистоплотность. Будь она проклята трижды. Вся квартира пахла им — но не так, не живым, не настоящим. Она хотела запах его, того который бывает когда он просто существует рядом, когда он тёплый и живой и никуда не делся. Она опустила свитер. Подумала. Корзина для стирки стояла в ванной — она знала где, она бывала здесь достаточно раз. Прошла туда, нашла в темноте, откинула крышку. И сразу почувствовала. Она достала их не торопясь. Обычные хлопковые трусы — тёмные, на ощупь мягкие, явно ношеные, явно ещё не стиранные. Она поднесла к лицу. И вдохнула. С такой силой что в ушах зазвенело. Звук который вырвался у неё был непроизвольным — низкий, долгий, с придыханием — она не планировала его издавать, он просто случился, потому что это было оно, настоящее, живое, именно то чего ей не хватало последние несколько часов пока она грызла собственный палец и смотрела в потолок. Она медленно опустилась на пол. Прямо там, в ванной, на холодной плитке — она легла на спину и положила их себе на лицо, и закрыла глаза, и дышала. Ровно и глубоко. Как не дышала весь вечер. Тишина была теперь другой. Не той пустой тишиной которая давила в собственной квартире. Этой тишиной можно было дышать. В ней был он — не голос, не слова, просто он, живой и настоящий и никуда не делся. Она лежала и смотрела в темноту и думала ни о чём конкретном. Потом подумала — я буду здесь когда он вернётся. Просто лягу на его диване и буду ждать. Это же логично. Она не будет ломиться к нему ночью на дачу, это неприлично даже по её меркам, он с семьёй, он не должен… но здесь она подождёт. Здесь есть его запах. Здесь можно не думать о потолке. Мысль была такая убедительная что она почти не заметила что именно думает. Почти. Она лежала на холодной плитке и смотрела в темноту. И где-то на краю этой мысли — тихо, почти неслышно, как что-то что не хочется додумывать до конца — было другое. Vought. Эдгар. Она знала как это работает. Она видела как это работает — не с ней, с другими, с теми кто переставал быть удобным или начинал создавать проблемы. Тихо. Чисто. Без объяснений. Однажды человек просто исчезал из поля зрения и больше не появлялся. Она могла не слушаться. Она могла улететь к нему прямо сейчас и забрать его и поселить у себя и не выпускать никуда — эта мысль была такой правильной, такой логичной, что у неё даже потеплело в груди от одного только образа. Его голос в соседней комнате. Его еда на её кухне. Его запах везде и всегда. Но Vought знал. Эдгар знал. И если она начнёт слишком явно — если они поймут что он не просто PR-инструмент, что он важнее чем должен быть — они используют это. Они всегда использовали то что было важно. Это их работа. Они профессионалы. Она стиснула зубы. Если они тронут его. Если с ним что-нибудь случится. Она не закончила мысль потому что она не помещалась ни в какие слова — это было просто темнота, холодная и абсолютная, то место внутри куда она старалась не заглядывать потому что сама не знала что там найдёт. Она выдохнула медленно. Нет. Не сейчас. Сейчас всё хорошо. Сейчас он с семьёй, на даче, слушает деда про медведя, просит бабулю записать рецепт черничного пирога. Он в безопасности. Он вернётся послезавтра. Она переберётся на диван. Подождёт. Она встала с пола. Прошла в комнату, нашла диван в темноте, легла — лицом в спинку, колени подтянуты, как будто можно сделать себя меньше. Его свитер она взяла с собой — положила рядом, под руку. За окном был город. Огни, машины, кто-то далеко внизу смеялся. Три квартала к северу — это было здесь. Это и было три квартала к северу. Она закрыла глаза. Любит ли он меня. Мысль пришла сама, без спроса, и она не успела её остановить. Не любит, не утверждение — просто вопрос, тихий и без ответа, такой который она не задавала вслух никогда и не собиралась. Он говорил — рад что ты есть. Говорил — ты хороший человек. Говорил — можно просто сказать что будешь скучать, это нормально. Она ответила заткнись и что-то про дождь. Патриотка открыла глаза. Потолок в его квартире был такой же белый как в её собственной. Но здесь было тише. Она закрыла глаза снова. Потянула свитер ближе. Подождёт. Восемь утра. Студия занимала весь третий этаж здания в центре — огромное пространство с высокими потолками, белыми стенами и светом которого было столько что казалось будто солнце переехало внутрь и устроилось навсегда. Восемь профессиональных осветительных установок, четыре фотографа, две команды стилистов, три бренда со своими представителями, кейтеринг у левой стены и негромкая музыка которую никто не выбирал и никто не слушал. Патриотка вошла в половине девятого. Не опоздала — она никогда не опаздывала, она приходила именно тогда когда считала нужным, и если это не совпадало с чьим-то расписанием то это была чужая проблема. Она вошла — и студия как-то незаметно перестроилась вокруг неё. Не суетливо, не демонстративно — просто люди начали двигаться немного иначе, чуть уступая пространство, чуть разворачиваясь. Как будто в комнате изменилась гравитация. Главный стилист — Антуан, маленький подвижный человек с вечно взволнованным лицом — подошёл к ней с планшетом и выражением человека который всё продумал и теперь слегка боится что это не оценят. — Первый блок — осенняя классика, — сказал он, — три образа, начинаем с бордового. Потом переходим к… — Где переодеваться. — Вот, — он указал, — гримёрная готова, Селин уже… Она уже шла в указанном направлении. Антуан выдохнул и пошёл следом. Гримёрка пахла лаком и пудрой и кофе из картонного стакана который кто-то забыл на полке. Патриотка села в кресло перед зеркалом и посмотрела на себя. Она спала часа четыре — они с Найтом заснули поздно, она слышала как его дыхание выровнялось под её рукой и потом просто лежала ещё какое-то время, не спала, просто лежала в темноте и слушала как он дышит. Потом всё-таки уснула. Проснулась раньше него, оделась в темноте — нашла костюм на полу, нашла туфли у дивана — и вылетела в окно пока он ещё не пошевелился. Она не оставила записки. Она никогда не оставляла записок. Но в дверях она задержалась на секунду — зачем, она не стала думать — и просто постояла, слушая как он дышит в темноте квартиры которая пахла черникой и им. Потом улетела. В зеркале сейчас было вполне нормальное лицо. Мешков под глазами почти не было — она умела восстанавливаться быстро, это шло в комплекте со всем остальным. Кожа была хорошей. Глаза — живыми, с тем блеском который появлялся когда она была в хорошем настроении и который она не особенно контролировала. Она была в хорошем настроении. Это было неожиданно и немного раздражало. — Начинаем? — спросила Селин — визажист, рыжая, профессиональная, умела молчать когда нужно, за что Патриотка её и ценила. — Начинаем. Первый образ был бордовым. Длинное пальто — плотная шерсть, приталенное, с поясом — под ним водолазка цвета сливок и прямые брюки. Классика. Ничего лишнего. Антуан знал своё дело — он понимал что с такой фигурой не нужно ничего добавлять, нужно просто не мешать. Она стояла перед камерой и смотрела в объектив. Фотограф — Марко, итальянец, работал с ней уже третий год — посмотрел в видоискатель и что-то тихо сказал по-итальянски. Его ассистент хмыкнул. — Что? — спросила она. — Ничего, — Марко поднял голову, — просто хороший свет сегодня. Он врал. Свет был такой же как всегда. Но она не стала уточнять. Щелчок. Щелчок. Она поворачивалась — медленно, с той точностью которая не была заученной, просто она умела занимать пространство именно так как нужно. Плечо вперёд. Взгляд чуть в сторону. Подбородок — не задранный, не опущенный, ровно. Щелчок. Марко опустил камеру и посмотрел на неё поверх объектива. — Сегодня что-то другое, — сказал он задумчиво, — не могу сформулировать. — Снимай, — сказала она. Он снял. Гроза появилась в студии около десяти. Её блок был второй — молодёжная линия, яркие цвета, другой фотограф. Она вошла с кофе в руке и с видом человека который выспался и вообще доволен жизнью, огляделась — и остановила взгляд на съёмочной площадке где Патриотка как раз меняла позу для третьего кадра бордовой серии. Гроза некоторое время смотрела. Потом медленно подошла к Звёздочке которая стояла у стены с планшетом и видом человека который притворяется что изучает расписание. — Видишь? — сказала Гроза вполголоса. — Вижу, — так же тихо ответила Звёздочка. — Это она вообще? — Она. Они обе помолчали. На площадке Патриотка повернулась в профиль — медленно, с той ленивой уверенностью кошки которая знает что на неё смотрят и которой это безразлично — и пальто облегло её силуэт так, как будто было сшито прямо сейчас прямо на ней. Талия. Бёдра. Плечи развёрнуты, спина прямая, и при этом ни капли напряжения — как будто ей просто удобно стоять именно так. — У неё ямочки, — сказала Звёздочка. — Что? — На щеках. Когда улыбается. Я раньше не замечала. Гроза присмотрелась. Патриотка не улыбалась — она смотрела в объектив с тем выражением которое было её рабочим, фирменным, спокойным и немного прохладным. Но в уголках губ было что-то. Что-то что не убиралось до конца. — Она ебалась, — сказала Гроза. — Гроза, — Звёздочка поморщилась. — Что? Это факт. Посмотри на неё. Она выглядит как человек который очень хорошо провёл вчерашний вечер и сегодня утро и, возможно, ещё раз перед тем как прилететь сюда. — Она прилетела в половине девятого. — Именно, — Гроза сделала глоток кофе, — раньше она не опаздывала никогда. Даже на пять минут. Сегодня — полчаса. И при этом выглядит вот так. Звёздочка посмотрела на площадку. Вот так — это было сложно описать одним словом. Патриотка выглядела всегда хорошо — это был факт, профессиональный и объективный. Но сегодня было что-то ещё. Что-то что не укладывалось в категорию хорошего освещения или удачного макияжа. Она выглядела довольной. Не тем поверхностным довольством которое бывает когда всё идёт по плану. Чем-то глубже. Чем-то что сидело внутри и грело изнутри и от этого кожа светилась немного иначе и глаза были живыми а не просто открытыми. — Счастливая, — сказала Звёздочка тихо. Гроза посмотрела на неё. — Что? — Она выглядит счастливой. — Звёздочка помолчала. — Я её такой раньше не видела. Гроза подумала. Повернулась обратно к площадке. — Ладно, — сказала она наконец, — пусть. Лишь бы не злая. Второй образ был изумрудно-зелёным. Платье — длинное, с открытыми плечами, с разрезом от середины бедра. Антуан принёс его с видом человека который немного переживает за результат — платье было смелым, оно требовало определённой уверенности чтобы не выглядеть как костюм, а не как одежда. Патриотка посмотрела на него — ну, взяла в руки, оценила ткань на ощупь, потом спросила Селин как выглядит. Селин описала. Патриотка кивнула и пошла переодеваться. Когда она вышла — Антуан выдохнул с видимым облегчением. Платье на ней не было смелым. Платье на ней было просто правильным. Изумрудный цвет и белёсые глаза и тёмные волосы и та особая осанка которую нельзя было ни отрепетировать ни купить — она просто была, всегда была, как что-то вмонтированное. Марко опустил камеру. — Madonna, — сказал он себе под нос. Его ассистент энергично кивнул. — Снимаем? — спросила Патриотка. — Да, — сказал Марко, — да, конечно, снимаем. Гроза к этому моменту уже сидела в своей гримёрке и теоретически готовилась к собственному блоку, но дверь оставила приоткрытой и время от времени смотрела в щель на общую площадку. — Эй, — она поманила Звёздочку, — иди сюда. Звёздочка подошла. Посмотрела в щель. Патриотка стояла в изумрудном платье и Марко снимал её и вся студия как-то незаметно начала смотреть в одну сторону — не нарочно, просто взгляды сами разворачивались. — Это нечестно, — сказала Звёздочка. — Совершенно. — У неё же… она же просто стоит. — Просто стоит, — согласилась Гроза, — и при этом выглядит вот так. — Как она это делает? — Понятия не имею. Но подозреваю, — Гроза сделала значительную паузу, — что этой ночью ей очень помогли. Звёздочка покраснела. — Гроза. — Что? — она пожала плечами, — я объективна. Посмотри на неё. У неё даже походка другая. Она вчера не ходила — она летала. А сегодня она ходит как кошка которую очень хорошо покормили и почесали за ухом и она теперь позволяет остальным существовать рядом. — Это очень конкретная метафора. — Я наблюдательная. Звёздочка снова посмотрела в щель. На площадке Патриотка чуть повернула голову — профиль, линия шеи, изумрудный шёлк над линией плеча — и Марко нажал кнопку четыре раза подряд быстро как будто боялся что момент уйдёт. — Ей идёт зелёный, — сказала Звёздочка. — Ей всё идёт, — Гроза закрыла дверь и повернулась к своему зеркалу, — это раздражает. Но в голосе не было настоящего раздражения. Перерыв был в полдень. Патриотка взяла кофе — чёрный, без сахара — и встала у окна. За стеклом был город, осенний, с жёлтыми деревьями и низким небом. Она смотрела вниз и пила кофе и думала о том что черничный пирог был хорошим. Бабулин рецепт. Три культуры, четыре языка, и черничный пирог который она съела стоя у его кухонного стола голая и довольная жизнью. Уголки губ поднялись сами. — Ты улыбаешься, — сказал Антуан откуда-то сбоку. — Нет. — Я вижу. — Ты ошибаешься. Антуан деликатно промолчал и отошёл. Третий образ был кожаным. Чёрная куртка — длинная, приталенная, с широкими плечами — кожаные брюки, высокие сапоги на каблуке. Другой фотограф для этого блока — молодая женщина по имени Джен, снимала быстро и без лишних слов, что Патриотке нравилось. Она встала перед камерой. Джен посмотрела в видоискатель. Потом опустила камеру и сказала: — Можете смотреть чуть злее? Образ требует. Патриотка посмотрела чуть злее — вернее она просто убрала то тёплое что сидело в глазах последние несколько часов и заменила его тем прохладным и острым которое было её рабочим режимом. Джен нажала кнопку. — Стоп, — сказала она через секунду. — Что? — Не то. — Джен опустила камеру, — вы сейчас… злое выражение правильное, но что-то под ним не то. Что-то тёплое остаётся. Это не плохо, это просто другое. Патриотка смотрела на неё. — Снимай как есть, — сказала она. Джен пожала плечами и сняла как есть. Потом посмотрела на экран и показала Антуану. Антуан посмотрел. Они оба помолчали. На экране была Патриотка в чёрной коже с тем выражением которое было холодным и острым и при этом — где-то на самом дне, в самом углу, почти невидимое — что-то тёплое. Как огонь за стеклом. Как будто внутри горело что-то, и внешнее было просто оболочкой, и оболочка была красивой, но огонь был интереснее. — Это лучший кадр сезона, — сказал Антуан. Джен кивнула. К двум часам дня Гроза закончила свой блок и пришла в общую зону с видом человека у которого есть что сказать. Звёздочка сидела у кейтеринга с бутербродом и смотрела как Патриотка работает с четвёртым образом — тёмно-синее платье, вечерняя линия, сложная съёмка со светом и тенью. — Я провела расследование, — сообщила Гроза, садясь рядом. — Не надо было. — Он вернулся вчера днём. Звёздочка медленно опустила бутерброд. — Откуда ты знаешь. — А-Трейн видел в окно. — А-Трейн следит за слепым парнем в окно? — А-Трейн следит за всем что может быть полезно, — Гроза взяла с подноса виноградину, — в общем — он вернулся вчера в три. Она с совещания улетела в районе четырёх. И появилась сегодня в половине девятого. Звёздочка подсчитала. — Это семнадцать часов. — Примерно. — Гроза. — Я просто считаю. Звёздочка посмотрела на площадку. Патриотка стояла в тёмно-синем и Джен снимала её и свет падал так что тени ложились длинные и мягкие и всё выглядело как что-то из журнала который стоит очень дорого и при этом хочется просто смотреть. — Она красивее стала, — сказала Звёздочка тихо. — Я заметила. — Это возможно вообще? Стать красивее за одну ночь? Гроза подумала. — Видимо, — сказала она, — при определённых условиях. Звёздочка промолчала. — Мне немного завидно, — призналась Гроза неожиданно честно. — Мне тоже, — так же тихо ответила Звёздочка. Они обе смотрели на площадку. Патриотка повернулась к камере — медленно, с той особой медлительностью уверенного человека — и Джен нажала кнопку и что-то сказала ассистенту и ассистент согласно кивнул. — Она счастливая, — повторила Звёздочка то что говорила утром. — Да, — согласилась Гроза. Пауза. — Она вообще знает об этом? Гроза посмотрела на неё. Потом на Патриотку. Потом обратно. — Нет, — сказала она, — вряд ли. Последний образ дня был самым простым. Кремовый свитер крупной вязки — мягкий, объёмный, с одним открытым плечом — и кожаные брюки из третьего блока. Осенняя небрежность. Что-то домашнее и одновременно очень правильное. Антуан принёс свитер с некоторым сомнением — он боялся что объём скроет силуэт. Силуэт не скрылся. Силуэт был таким что никакой объём ничего не мог с ним сделать. Патриотка стояла у белой стены и Марко снимал — он взял этот блок сам, попросил, сказал что хочет закончить день, — и в студии к этому времени стало тише. Все немного устали. Музыка продолжала играть что-то ненавязчивое. Патриотка стояла у стены и смотрела в камеру и думала о том что через несколько часов можно будет отправить голосовое. Спросить как он. Сказать что пирог был хорошим. Не говорить что она думает о нём с утра — это было бы лишним. Она думает о черничном пироге. Это разные вещи. Уголки губ поднялись снова. — Вот, — сказал Марко, — вот это. Не двигайтесь. Щелчок. Щелчок. Щелчок. В конце дня Антуан смотрел на экран ноутбука — галерея из четырёхсот кадров, он пролистывал медленно, выбирая. Рядом стояла Джен и смотрела на тот же экран. — Она всегда так работает? — спросила Джен. Она снимала Патриотку первый раз. — Нет, — сказал Антуан. — То есть она обычно… — Обычно она хорошая. Профессиональная. Всё делает правильно. — Он остановился на одном кадре — кожаная куртка, огонь за стеклом в глазах, — сегодня она другая. Джен смотрела на экран. — Что с ней случилось? Антуан подумал. — Не знаю, — сказал он, — но, судя по кадрам, — хорошее. Патриотка вышла из студии в начале шестого. Холодный осенний воздух, низкое небо, запах первых опавших листьев. Она стояла на крыльце секунду и дышала. Три квартала к северу. Жёлтое окно. Она достала телефон. Нажала запись. — Пирог был хорошим, — сказала она. Голос был ровный. Немного ниже обычного. Усталый в хорошем смысле этого слова, — бабулин рецепт хороший. Пауза. — Завтра приду на обед. Ещё пауза. Совсем маленькая. — Не опаздывай с готовкой. Отправила. Убрала телефон. Взлетела. Внизу остался город — осенний, с жёлтыми деревьями и огнями которые только начинали зажигаться. Она летела домой.