Ты принадлежишь мне!

Он нашёл плед на верхней полке шкафа — толстый, шерстяной, тот который он доставал только когда становилось по-настоящему холодно. Осень добралась наконец до температур при которых плед был оправдан. Патриотка пришла без предупреждения — она всегда приходила без предупреждения, голосовое было просто формальностью которую она соблюдала из каких-то своих соображений — и вошла не в окно на этот раз, а в дверь. Дверь он успел починить после прошлого раза. Она вошла, бросила что-то на кресло — сумку, судя по звуку — и прошла в комнату. — Холодно, — сказала она. — Осень, — согласился он. — У тебя всегда так холодно? — Нет. Включу отопление позже. Она что-то проворчала и он услышал как она устраивается на диване — несколько движений, поиск удобной позиции, потом тишина. — Плед где. — Я несу. Они устроились на диване. Она легла первой — развернулась на бок, спиной к спинке дивана, голая под пледом, тёплая и немного ленивая после съёмочного дня. Он лёг рядом — она сразу притянула его к себе, не спрашивая, просто взяла и разместила как нужно, его спина к её груди, её рука поперёк его живота. Плед накрыл обоих. — Фильм, — сказала она. — Какой? — Любой. Что у тебя есть. — Ты же понимаешь что мне в целом всё равно. — Мне тоже всё равно, — она немного подумала, — Титаник. — Почему Титаник. — Давно не смотрела. Включай. Он нашёл пульт — на журнальном столике, всегда там — и включил телевизор. Звук он сразу поставил достаточно громко. Патриотка не сказала ничего против. Титаник начался. Оркестр. Океан. Голос рассказчика. Найт лежал и слушал. Он слушал фильмы иначе — не хуже, просто иначе. Голоса, музыка, звуки — он складывал из них картинку, она была неполной и при этом достаточной. Он знал Титаник — слышал его раньше, знал где музыка меняется, знал интонации актёров, знал в каком месте зрители обычно начинают шмыгать носом. За его спиной Патриотка дышала ровно. Её рука лежала на его животе — неподвижно, расслабленно. Она смотрела в экран. Он это знал по тому как она дышала — ровно, медленно, с теми едва заметными задержками которые бывают когда человек сосредоточен на чём-то визуальном. — Что сейчас? — спросил он негромко когда музыка изменилась. — Корабль, — сказала она, — большой. Они на него грузятся. — Он красивый? Пауза. — Большой, — повторила она, — белый. Много людей. Он кивнул. Корабль плыл. Джек и Роза встретились. Музыка поднималась и опускалась в нужных местах, диалоги были такими которые Найт помнил почти наизусть — он слышал этот фильм дважды раньше, в разных компаниях, в разных обстоятельствах. Патриотка смотрела молча. Он чувствовал её дыхание у себя на шее — ровное, тёплое. Её рука иногда двигалась — чуть вверх, чуть вниз, рассеянно, как будто она думала о чём-то параллельно. Потом снова замирала. — Она в красном, — сказала Патриотка вдруг. — Кто. — Роза. На лестнице. Платье красное. — Ей идёт? — Да. Пауза. — Он смотрит на неё как идиот, — добавила она. — Он влюблён. — Это не оправдание для такого выражения лица. Найт чуть улыбнулся в темноту. Корабль тонул долго. Музыка становилась тяжелее, холоднее, с теми низкими нотами которые давили на грудь. Люди кричали. Вода поднималась. Всё шло так как должно было идти и как все уже знали заранее. Найт слушал. Патриотка смотрела. Никто из них не шмыгнул носом. В том месте где Джек уходит под воду и Роза остаётся одна на двери и музыка делает то что делает с большинством людей — Патриотка чуть крепче прижала руку к его животу. Не сильно. Просто чуть крепче. Он накрыл её руку своей. Она не убрала. Титаник закончился. Старая Роза бросила камень в океан. Оркестр сделал своё дело. Найт потянулся к пульту и убрал звук. Наступила тишина — та особая тишина после фильма когда экран гаснет и комната становится темнее и тише чем была до. — Ну, — сказал он. — Ну, — согласилась она. Пауза. — Не впечатлило, — сказала она. — Меня тоже. — Дверь была большая, — добавила она с лёгким осуждением, — он бы поместился. — Все об этом говорят. — Потому что это очевидно. Найт помолчал. — Может она не хотела чтобы он помещался, — сказал он. Патриотка подумала секунду. — Тогда она эгоистка, — заключила она тоном человека которому это качество в целом понятно и даже симпатично. Экран погас полностью. Комната была тёмной — по-настоящему тёмной, осенний вечер за окном был без луны, только далёкие городские огни давали чуть света через незашторенное окно. Для неё — темнота. Для него — как обычно. Они лежали и молчали и это молчание было таким которое не требовало заполнения. Он чувствовал её тепло вдоль всей спины, её дыхание у себя на затылке, тяжесть её руки на своём животе. Хорошо. Просто хорошо. — Найт, — сказала она вдруг. — М. — Ты в Египте был? Он немного удивился вопросу — не показал, просто внутренне отметил. — Нет. — Я была, — она помолчала, — там жарко. Пески. Пирамиды огромные — я с воздуха видела, они другие сверху чем на фотографиях. И запах другой чем я думала. Сухой. Пыльный. Тёплый как будто сам камень греет изнутри. Он слушал. — Хотела бы отвезти тебя, — сказала она. Просто. Без предисловия. — В Египет? — В Египет. В Грецию тоже — там море другого цвета, я видела. Говорят что оно синее но это не то синее которое везде, там своё. И острова маленькие, белые, с красными крышами. — Санторини, — сказал он. — Наверное. — Пауза. — В Париж. Ты же знаешь французский. — Знаю. — Вот. Ты бы говорил, я бы слушала. Я французский не знаю — только ругательства и то плохо. — Она немного помолчала, — в Японию. Там еда другая — я пробовала здесь, но там говорят совсем не так. И запахи другие. Рынки рыбные, цветущая сакура, деревянные храмы — они пахнут старым деревом и чем-то сладким. Найт лежал и слушал. Она говорила не торопясь — не так как обычно говорила, отрывисто и по существу. Медленнее. Как будто разворачивала что-то аккуратно. — Было бы славно, — сказал он наконец. — Тогда полетели. Я могу в любой момент. Пауза. — Найт. — Я слышу тебя. — Ты чего. Он помолчал немного. Не потому что не знал что сказать — он знал. Просто искал как сказать без того чтобы это звучало как жалоба, потому что это не было жалобой, это был просто факт. — Какой смысл, — сказал он тихо, — если я ничего не вижу. Тишина. Она не ответила сразу — он чувствовал что она думает, по тому как изменилось дыхание, стало чуть медленнее. — Пирамиды, — сказал он, — я не увижу пирамиды. Санторини с белыми крышами — не увижу. Сакуру — не увижу. Парижские улицы — тоже. Я слышал описания. Читал. Аудиокниги про путешествия. Это хорошо, этого достаточно, я не жалуюсь. Просто… Он замолчал. — Просто смысл везти меня в Египет чтобы показать пирамиды которые я не увижу, — закончил он тихо и ровно, — это как нести кому-то еду которую он не может есть. Ты хочешь угостить. Намерение хорошее. Но еда всё равно не та. Тишина была долгой. За окном далеко машина. Ветер тронул стекло. Патриотка лежала и не говорила ничего. Он не торопил. — Ты слышишь запах камня который греется изнутри, — сказала она наконец. Медленно. Как будто думала вслух, — ты слышишь как звучит арабский на рынке. Ты чувствуешь как песок другой под ногами — не пляжный, другой. Ты слышишь как тихо там ночью — там по-другому тихо чем здесь. Он молчал. — Сакура пахнет, — продолжала она, — я не знала что она пахнет пока не оказалась под деревом. На фотографиях этого нет. В описаниях — есть, наверное, но это не то. А ты бы почувствовал. — Патриотка, — сказал он мягко. — Что. — Я не спорю с тобой. — Я знаю что ты не споришь. Я просто говорю. Пауза. — Греческое море, — сказала она, — оно звучит не так как здешнее. Я не умею объяснить как именно, но по-другому. Ты бы услышал разницу быстрее чем я. Найт лежал и думал об этом. О том что она права — частично. О том что мир без зрения был не пустым, он был другим, он был полным других вещей которые зрячие люди пропускали потому что смотрели. О том что сакура наверное действительно пахнет и что он никогда об этом не думал применительно к себе — думал как об абстракции, как о чём-то что существует для других людей. — Ты умеешь убеждать, — сказал он. — Я не убеждаю. Я говорю правду. — Иногда это одно и то же. Она чуть крепче прижалась к его спине. — Поедем в Париж, — сказала она, — ты будешь говорить по-французски и я буду слушать. Это мне нужно, не тебе. Считай что делаешь мне одолжение. Он засмеялся — тихо, коротко. — Хитро. — Я умная. — Я заметил. Тишина снова — но другая. Тёплая, с хорошим весом. — Подумаю, — сказал он наконец. Она не ответила ничего. Но рука на его животе чуть расслабилась — так расслабляется рука человека который получил нужный ответ и теперь может не держать так крепко. Они лежали в темноте и молчали. Он слышал её дыхание — ровное, медленное, почти засыпающее. Её тепло вдоль спины. Плед был тяжёлый и тёплый и хорошо пах шерстью. За окном осенний город жил своей жизнью — далеко, приглушённо, как радио в соседней комнате. Найт думал о сакуре которая пахнет. О греческом море которое звучит не так как здешнее. О том что он никогда не думал об этих вещах как о своих — как о том что доступно ему, что он мог бы взять и унести с собой. О том что она — которая могла лететь куда угодно в любую секунду, которая видела пирамиды сверху и знала что они другие чем на фотографиях — лежит сейчас в его тёмной квартире под шерстяным пледом и предлагает ему Париж как будто это само собой разумеется. Он не стал думать об этом слишком долго. Просто накрыл её руку своей — легко, без нажима — и закрыл глаза. — Спокойной ночи, — сказал он. Пауза. — М, — сказала она. Это было согласие. Она проснулась раньше него. Это случалось почти всегда — она спала мало и легко, тело просыпалось само раньше чем нужно, как будто не умело по-настоящему отдыхать. Старая привычка из лаборатории, наверное. Там тоже просыпались рано. Там вообще многое происходило по чужому расписанию. За окном было серое утро — осень, низкое небо, где-то далеко голуби. Найт спал. Она лежала и смотрела в потолок и слушала как он дышит — ровно, глубоко, без напряжения. Его волосы щекотали ей плечо. Одна его рука где-то под пледом нашла её руку пока они спали — она не помнила когда это случилось — и теперь держала её без усилия, просто так, как держат что-то тёплое во сне. Она смотрела на потолок. Думала ни о чём. Потом вспомнила что у неё в девять совещание. Она выбралась из-под пледа аккуратно — медленно, по сантиметру, чтобы не потревожить. Его рука соскользнула с её руки, он что-то тихо выдохнул во сне и повернулся чуть в другую сторону но не проснулся. Она встала. Подобрала одежду с пола — нашла всё на ощупь в полутьме, это не было проблемой — и не стала одеваться сразу. Просто встала посреди комнаты и потянулась — медленно, со вкусом, позвоночник хрустнул в двух местах — и посмотрела на него. Он спал на боку. Плед сполз до пояса. Тёмные волосы растрёпаны, лицо расслабленное, то выражение которое бывает только во сне и которое она никогда не видела у него когда он бодрствовал — совсем открытое, без той спокойной внимательности которая была его обычным состоянием. Красивый. Она думала это каждый раз и каждый раз это было просто фактом, без дополнительных слов. Он не знал что она смотрит. Это было хорошо. Она одевалась медленно. Не потому что торопиться было некуда — совещание в девять, и ей ещё лететь, и Эдгар не любил когда она опаздывала хотя никогда не говорил этого вслух. Просто — медленно. Потому что хотелось медленно. Потому что утро было серым и тихим и он спал в трёх шагах от неё и никуда не нужно было торопиться прямо сейчас. Нижнее бельё она нашла на кресле — чёрное кружевное, своё, она всегда оставляла запасное у него после того как однажды пришлось лететь в штаб в его свитере который был ей до середины бедра и это было неприемлемо с профессиональной точки зрения. Она застегнула крючки медленно. Посмотрела вниз на себя. Потом — просто потому что могла, потому что он не видел и никогда не узнает — провела ладонью по талии, вверх по рёбрам, и взяла грудь в руки. Медленно. Взвешивающе. Просто так — не для чего-то, просто потому что это было её тело и иногда ей нравилось его чувствовать именно так, без чужих рук, своими. Сжала чуть. Хорошо. Она смотрела на него пока делала это — он спал, дышал ровно, ничего не слышал. Ямочки на её щеках появились сами. Она нашла брюки. Надела — не торопясь, один шаг, второй — и не застегнула сразу, просто стояла с расстёгнутой пуговицей и смотрела в его сторону. Потом — тоже просто потому что могла — медленно раздвинула ноги чуть шире и присела на край кресла. Развернулась к нему. Он ничего не слышал. Она знала это — никакого звука, никакого движения которое можно было бы интерпретировать. Она была абсолютно видима и абсолютно невидима одновременно и это было что-то такое что она не умела назвать словом, просто ощущение — острое, тёплое, немного странное. Она застегнула брюки. Встала. Нашла рубашку. — Ты уходишь? Голос у него был сонный — низкий, чуть хриплый, с той ленью которая бывает когда только что проснулся и ещё не решил окончательно. Она обернулась. Он лежал с открытыми глазами — белёсая радужка смотрела в потолок, не на неё, никогда не на неё, но голова была повёрнута в её сторону. По звуку ориентировался. — Совещание, — сказала она. — Который час. — Половина восьмого. Он помолчал. — Ещё полчаса, — сказал он. — У меня девять. — Полчаса у тебя есть. Она смотрела на него. Рубашка была в руках — она её ещё не надела. Она стояла посреди его комнаты в брюках и чёрном кружевном лифчике и смотрела на него и думала что у неё действительно есть полчаса. Она бросила рубашку обратно на кресло. — Ладно, — сказала она. Она села на край дивана рядом с ним — не легла, просто села, боком к нему. Он нашёл её руку — не глядя, просто протянул и нашёл, он всегда находил точно — и держал её в своей. Молчали. За окном голуби улетели куда-то. Стало совсем тихо. — Патриотка, — сказал он. — М. — Можно спросить? — Спрашивай. Пауза. Он думал — она чувствовала это по тому как его пальцы чуть изменили давление на её руке. Не сильнее, просто иначе. — Ты считаешь себя красивой? Она посмотрела на него. — Что? — Я слышу как ты одеваешься, — сказал он спокойно, без смущения, — каждое утро. Медленно. Ты не торопишься когда думаешь что я сплю. Не знаю что именно ты делаешь, — уголки его губ чуть поднялись, — но ты делаешь это с таким вниманием как будто это важно. Она некоторое время смотрела на него. — Ты не спал. — Проснулся когда ты встала. Просто не сказал. — Почему. — Хотел послушать. Она не ответила сразу — просто смотрела на его профиль, на белёсые глаза которые смотрели в потолок, на чуть поднятые уголки губ. — Так ты считаешь? — повторил он тихо. — Себя красивой? — Все считают меня красивой, — сказала она. — Это не ответ на вопрос. Она помолчала. — Да, — сказала она наконец. Просто. Без кокетства, — да, считаю. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо? — Хорошо что ты знаешь. Некоторые не знают. Пауза. — А ты? — сказала она, и голос вышел немного другим чем она планировала, чуть тише, — ты видишь во мне красавицу? Хотя бы по-своему? Тишина. Он не ответил сразу — и это был не тот тип молчания когда человек думает что сказать чтобы не обидеть. Это был другой тип. Тот когда думают как сказать точно. — Руки, — сказал он наконец. Она не ожидала что он начнёт так. — Что? — Твои руки, — он всё ещё держал её руку в своей, и теперь чуть изменил хват — не крепче, просто иначе, как будто читал текст на ощупь, — длинные пальцы. Ровные. Сила в них другая чем у обычного человека — я чувствую это когда ты держишь меня, там внутри что-то сдержанное, как будто ты всегда помнишь что надо аккуратнее. Это красиво — не сами руки, хотя и они тоже, — а это помни. Она смотрела на их сложенные руки. — Голос, — продолжал он, — у тебя голос такой как у человека который привык что его слушают. Не высокий, не низкий — ровно посередине, и в нём всегда есть что-то под словами. Что-то что ты не говоришь вслух. Я слышу это под, — он чуть помолчал, — это красиво. Не каждый голос так устроен. Патриотка не шевелилась. — Ты входишь в комнату — я слышу как меняется воздух, — сказал он тихо, — это звучит странно но это правда. Не шаги — хотя шаги у тебя тоже определённые, ты ходишь как человек которому принадлежит пространство под ногами. Но раньше шагов — что-то ещё. Как будто комната знает что ты вошла раньше чем ты успела что-то сказать. Она слушала. — Запах, — он сказал это просто, без смущения, — твой запах — не духи, под ними — я его знаю теперь. Он такой… — он подбирал слово, — тёплый. Резкий немного. Живой. Не сладкий — сладкие запахи у людей которые хотят понравиться. Твой другой. Он не спрашивает разрешения. Патриотка смотрела на него. Что-то горячее поднималось снизу вверх медленно и она не останавливала это. — Когда ты смеёшься, — продолжал он, и голос стал чуть тише, — по-настоящему, не для камеры — у тебя меняется дыхание. Сначала задерживается, потом выходит резко. Ты смеёшься как человек который удивился что смеётся. Это… — он чуть улыбнулся, — это очень красиво. Именно потому что ненарочно. Тишина. — И вот это, — он повернул голову в её сторону, — вот прямо сейчас — ты молчишь и я слышу что ты молчишь по-другому чем обычно. Дыхание тише. Это тоже ты. Это тоже красиво. Патриотка сидела на краю его дивана и смотрела на него. Он не смотрел на неё — он никогда не смотрел на неё, его белёсые глаза были обращены куда-то в сторону, к окну, туда где было серое утреннее небо которого он не видел. Но он только что описал её. Не костюм. Не лицо. Не цифры — рост, размер, всё то что писали в пресс-релизах и что она знала наизусть потому что это было частью образа, частью бренда. Он описал её — руки, голос, запах, смех, молчание. Вещи которые она не контролировала. Вещи которые были просто её — не Патриотки, не первой в Семёрке, не лица Vought — просто её, той которая просыпалась раньше него и стояла посреди комнаты в тишине. Она не умела с этим ничего сделать. Она не знала куда это класть. В груди было что-то тёплое и очень большое и немного страшное потому что она не привыкла к таким размерам. — Найт, — сказала она. — М. — Ты… — она начала и не закончила. Он ждал. Не торопил. — Ты дурак, — сказала она наконец. Он засмеялся — тихо, коротко, тот смех который она знала уже наизусть. — Почему. — Потому что так не говорят. — Как? — Вот так, — она не смогла объяснить точнее, — просто так не говорят. — Ты спросила. — Я не ожидала такого ответа. — Какого ты ожидала? Она подумала. — Не знаю, — призналась она, и это было редкостью — она редко говорила не знаю вслух, — что-то другое. Про внешность. Про то что видно. — Я не вижу то что видно, — сказал он просто, — я вижу другое. Она смотрела на него. — И это лучше? — спросила она тихо. Он повернул голову — точно в её сторону, он всегда находил точно по голосу — и улыбнулся. Не вежливо, не для кого-то. Просто улыбнулся. — Это моё, — сказал он, — то что я вижу — только моё. Никто другой не видит этого так. Патриотка сидела и молчала. За окном серое небо стало чуть светлее — утро шло вперёд, неторопливо, как умеет только осеннее утро. Что-то в груди было таким большим что она почти не дышала. Счастливой. Это слово она не произносила вслух никогда — ни про себя, ни тем более чужим. Оно казалось ей принадлежащим другим людям, тем у которых была семья и детство и кто-то кто обнимал правильно. Не ей. Но сейчас — вот здесь, на краю его дивана, в половине восьмого утра, в чёрном кружевном лифчике и брюках и с его словами ещё в ушах — она была именно этим. Счастливой. Тихо. Остро. По-настоящему. Она не стала называть это вслух. Просто наклонилась — медленно — и поцеловала его в висок. Легко. Один раз. Он замер на секунду. Она уже выпрямилась и взяла рубашку с кресла. — Мне пора, — сказала она обычным голосом. — Хорошего совещания, — сказал он. — Совещания не бывают хорошими. — Тогда терпимого. Она застегнула пуговицы. Нашла пиджак. Нашла туфли. У окна она остановилась на секунду — просто так, просто постояла спиной к нему и смотрела на серое утреннее небо. — Найт. — М. — Вечером приду. Не вопрос. — Хорошо, — сказал он. Она открыла окно. Холодный воздух вошёл в комнату. И улетела. Он лежал в тишине после того как она ушла. Слышал как затих звук за окном — быстро, она летела быстро когда хотела. Он смотрел в потолок. Думал о том что она поцеловала его в висок. Легко. Один раз. Без слов. Он улыбнулся потолку — медленно, сам себе — и закрыл глаза. За окном серое утро шло своим ходом.