Ты принадлежишь мне!

Совещание в штабе Vought проходило как обычно — то есть никак. Патриотка сидела во главе стола. Не потому что её кто-то просил — просто так получалось всегда. Центр притяжения, точка отсчёта, вокруг которой остальные выстраивали своё существование. Остальная Семёрка занималась чем попало: А-Трейн листал телефон, Глубина делал вид что изучает какие-то бумаги, Гроза что-то чертила в блокноте, Звёздочка смотрела в окно с выражением человека которому здесь не особенно нравится но он старается об этом не думать. Мэв сидела чуть в стороне, как всегда — присутствовала и одновременно была где-то ещё. Патриотка не слушала. Она думала о вчерашнем голосовом. «Привет. Я сегодня делал твои любимые — с кардамоном. Оставил в холодильнике, если завтра прилетишь — разогрей на маленьком огне, не в микроволновке. Она их убивает.» Он сказал твои любимые. Как будто это было что-то давно установленное. Как будто у неё вообще могли быть любимые булочки. Дверь открылась. Вошёл PR-менеджер — один из тех безликих людей в костюмах которые в Vought появлялись и исчезали как элементы интерьера. Папка под мышкой, улыбка профессиональная до стерильности. — У нас есть предложение, — сказал он, расставив слова аккуратно, как хрупкие предметы. — Новый формат. Один день. Завтра. Патриотка не изменила позы. — Говори. — Идея простая. Семёрка получает полный выходной. Без миссий, без пресс-конференций, без сопровождения. Параллельно другие суперы Vought работают в штатном режиме — и это создаёт контраст. Публика видит: компания не держится на одном звене. И одновременно — Семёрка живёт. Отдыхает. Как люди. Он сделал паузу. Выражение его лица говорило что он сам понимает насколько это хрупкая идея. — Исследования показывают: когда аудитория воспринимает супергероев как людей — растёт не только рейтинг одобрения, но и уровень доверия. Долгосрочно это— — Дерьмо, — сказала Патриотка. Ровно. Без интонации. Как констатация факта. Менеджер не дрогнул — видимо, тренировался. — Идея заключается в том, что публика хочет видеть вас настоящими. Не только в костюмах. Понимание того, что суперы — тоже люди, создаёт уважение. Эмпатию. Это работает. Один день, — добавил он. — Завтра. Пауза. Глубина встрял прежде чем успел подумать: — Да нам, Семёрке, вообще-то отдых не нужен. Мы выше— — Заткни свой поддувало, — сказала Патриотка не поворачивая головы. — Ещё одно слово — и я выясню сколько атмосфер выдерживает твой череп на глубине трёхсот метров. Глубина заткнулся. Мгновенно, как захлопнутая дверь. Побледнел немного. Она снова посмотрела на менеджера. — Один день, — повторила она. — Один день. Патриотка откинулась на спинку кресла. Что-то в её лице слегка переменилось — не заметно для большинства, но Мэв, которая умела читать эти микросдвиги, чуть прищурилась. — Хорошо. Менеджер выдохнул. Кивнул. Вышел быстро — не убегая, но близко к тому. Гроза наклонилась к Звёздочке. Очень тихо. Почти без звука. — Понятно где она весь день будет. Звёздочка покосилась на неё. Ничего не сказала — но что-то в её взгляде стало чуть более внимательным. Вечером Патриотка стояла перед зеркалом в своих апартаментах. Зелёное платье. Он купил его месяц назад — нашёл через какой-то сайт, попросил консультанта описать, уточнил цвет, фасон, ткань. Она узнала об этом случайно, от его помощницы по шопингу которую он иногда нанимал. Сам он просто вручил коробку и сказал — мне сказали что это хорошо сидит. Не знаю, сам не вижу. Но ты скажешь. Она ничего не сказала тогда. Взяла коробку. Ушла. Надела только сейчас. Зеркало не врало — платье сидело так как будто шилось под неё. Облегало талию, подчёркивало линию бёдер, и что-то в этом зелёном цвете было такое что делало её — не супергероем, не лицом компании, не первым номером рейтинга. Просто женщиной. Это было неудобное ощущение. Она его не прогнала. Он не увидит. Это была странная мысль, потому что следующей мыслью была — и всё равно. Всё равно — зелёное. Всё равно — макияж, хотя она никогда не делала его для кого-то. Всё равно — духи, капля на запястье, капля на шею, там где пульс. Он учует. Он всегда чует. Однажды сказал — ты пахнешь как гроза перед дождём, это странное сочетание для духов. Она не ответила ничего. Запомнила. Найти. Она никогда не говорила это вслух. Ни разу. Это слово существовало только внутри — где-то в том месте которое она не открывала на люди. Маленькое, тихое, немного неловкое слово. Как будто оно принадлежало другому человеку. Человеку которым она не была. Но думала — почти всегда. Его окна светились золотым. Она зависла в воздухе на секунду — просто смотрела. Золотой свет в тёмном переулке, и тихо, и где-то внутри этих стен он, наверное, двигается по своей квартире — уверенно, без спешки, каждая вещь на своём месте. Она однажды наблюдала как он готовит с завязанными глазами — то есть просто готовит, как всегда — и поймала себя на том что не может отвести взгляд. Не потому что красиво. Потому что спокойно. Потому что он был совершенно собой в этом пространстве и ему не нужно было ничьё одобрение для того чтобы двигаться именно так. Это её злило. Это её притягивало. Она приземлилась у двери и постучала. Шаги внутри — ровные, без колебания. Щелчок замка. Дверь открылась. Найт стоял в дверном проёме — свитер с немного вытянутым воротом, тёмные волосы слегка растрёпаны, белёсые глаза смотрели чуть мимо неё, как всегда — и как всегда в этом не было ничего пустого, просто другой способ видеть. Белая трость прислонена к стене рядом — дома она была ему почти не нужна. Он успел сказать ровно ничего. Она вошла — как входила всегда, как будто пространство уже принадлежало ей прежде чем она туда ступила — и прежде чем дверь успела закрыться за её спиной, взяла его за воротник свитера и прижала к стене. Не грубо. Но без вопросов. Поцеловала его — по-настоящему, с языком, долго, со всем тем что она весь день не давала себе думать. Он отвечал — всегда отвечал, и это было одной из тех вещей которые она не позволяла себе анализировать, потому что анализ требовал слов, а у неё для этого не было правильных слов. Когда она наконец отстранилась — чуть-чуть, ровно настолько чтобы говорить — он выглядел так как выглядел всегда после: немного тёплый, немного рассеянный, с едва заметной складкой между бровями которая означала что он думает. — Привет, — сказал он. — Сегодня ночую у тебя, — сказала она. Не спрашивая. — Завтра у меня выходной. Так что не вздумай меня выгонять. Пауза. Найт повернул голову чуть в сторону — привычка, когда он слушал что-то кроме слов. Что-то в его лице стало на секунду тише. Не грустью — скорее тем выражением когда человек чувствует что-то и решает пока об этом не говорить. Платье он узнал. Конечно узнал — ткань, которую описывал ему консультант. Лёгкий шелест при каждом движении. Именно такой. В груди что-то сжалось — несильно, но отчётливо. — Оно хорошо сидит? — спросил он тихо. Она помолчала секунду. — Да, — сказала Патриотка. Голос ровный. — Хорошо сидит. Он кивнул. Улыбнулся — не широко, просто уголки губ — и отлепился от стены совершенно без обиды на то что его только что прижали к ней без предупреждения. — Я как раз заканчивал ужин, — сказал он. — Оставалось на двоих, если хочешь. Он развернулся и пошёл на кухню. Она стояла у стены ещё секунду. На двоих. Как будто он ждал. Как будто знал. Вероятно совпадение. Она сняла туфли у порога и прошла следом — в золотой свет его квартиры, где каждая вещь стояла на своём месте, где пахло чем-то с розмарином и чем-то сладким, где было тихо и тепло и совершенно непохоже ни на что в её жизни. — Не ставь на микроволновку, — сказала она. — Я знаю, — ответил он из кухни, не оборачиваясь. Она знала что он знает. Но всё равно сказала. Кровать была другой. Не диван — диван она знала уже наизусть, каждую складку обивки, каждый звук пружин. Кровать была шире, тише, и пахла им сильнее — его шампунем, его теплом, чем-то неуловимым что она не умела назвать но узнавала безошибочно. Она заметила это сразу. Ничего не сказала. Просто осталась. Было далеко за полночь. Патриотка лежала на нём — всем весом, без извинений, как будто именно так и должно быть. Щека на его плече, рука тяжёлая поперёк его груди, ноги переплетены с его ногами. Она была горячей всегда — не как человек, а как что-то внутри неё постоянно работало на повышенных оборотах, генерировало тепло которое некуда было девать. Сейчас это тепло уходило в него. Он был мокрым от этого тепла. Потел тихо, не просыпаясь — только иногда кряхтел во сне, едва слышно, смещался на миллиметр в сторону, как будто тело искало прохладу которой не было, потому что прохлада была она, а она была горячей. Он не просыпался. Она нравилась ему даже когда была неудобной — это тоже была одна из тех вещей которые она не позволяла себе думать слишком долго. Одеяла не было. Незачем — при ней не замёрзнешь. Окно было приоткрыто. Ночной воздух заходил тонкой полосой, октябрьский, с запахом мокрого асфальта и где-то далеко — кофе из круглосуточного кафе на углу. Прохладный воздух касался её спины, она его почти не чувствовала. Но он чувствовал — она знала это по тому как он иногда подвигался ближе к ней во сне, к теплу, инстинктивно. Она пускала слюну на его плечо. Заметила. Не убрала. Она не спала. Смотрела в потолок его спальни — белый, с маленькой трещиной у левого угла, он про неё не знал и не узнает никогда. В квартире было тихо так как бывает тихо только глубокой ночью в чужом доме — тишина живая, со своим дыханием. Холодильник гудел на кухне. Где-то за стеной у соседей тикали часы. Он дышал ровно. Грудь поднималась под её весом — медленно, без усилия, как будто её вес был чем-то естественным. Как будто она всегда тут лежала. Патриотка смотрела на его профиль в темноте. Тёмные волосы разметались по подушке. Ресницы длинные — она замечала это раньше но никогда вот так, в упор, в темноте когда он не знает что на него смотрят. Ключицы торчат, рёбра угадываются — худой, всегда худой, она каждый раз думала что надо чтобы он ел больше и каждый раз ничего не говорила. Шея открытая, уязвимая. Плечо под её щекой тёплое и влажное от неё же. Снаружи было прохладно. Внутри — только она. Только её тепло. Только она решала сейчас какая температура в этой постели, насколько тепло ему этой ночью. Он зависел от этого. От неё. Мысль легла спокойно, без острых краёв. Она не анализировала её. Просто держала. Его рука во сне лежала на её спине — не обнимала, просто лежала, тяжело и без умысла, как бывает когда человек спит и ничего не контролирует. Он не контролировал. Она контролировала всё. Принадлежит. Слово пришло тихо. Не громко, не требовательно — просто появилось, как появляется то что давно уже было правдой. Только ей. Этот свет в окнах который она видела снаружи — её. Этот запах на подушке — её. Это плечо под её щекой — её. Этот человек который спит под ней не зная что она не спит и смотрит на него в темноте — её. Она чуть плотнее прижалась к нему. Не двигаясь — просто добавив веса. Он кряхтнул тихо, что-то выдохнул сквозь сон, не проснулся. За окном прошла машина. Жёлтый свет фар скользнул по потолку и исчез. Патриотка не моргала. Ей было хорошо. Не так как после победы, не так как после аплодисментов, не так как после того как толпа скандирует её имя. Иначе. Тише. Как будто что-то внутри — что обычно работало на повышенных оборотах, всегда, даже когда она спала — сейчас просто остановилось. Стояло. Молчало. Она не знала как это называется. Не стала разбираться. Просто лежала на нём — горячая, тяжёлая, живая — и слушала как он дышит в темноте октябрьской ночи, и снаружи было прохладно, а здесь было тепло, и это тепло было она, и он был под ней, и никого больше не было нигде. Только это. Только сейчас. Достаточно. Она не знала когда именно это началось. Может в три часа ночи. Может раньше. Потолок был всё тот же — белый, трещина у левого угла — и он всё так же дышал под ней ровно, и всё было тихо, и именно в этой тишине что-то внутри неё начало медленно, методично, закипать. Подруга. Слово всплыло само. Она не звала. Он говорил так — она слышала, однажды по телефону с кем-то, да нет, это подруга, мы просто друзья, и она тогда ничего не сказала, ушла на кухню налить воды, выпила стакан, вернулась. Сделала вид что не слышала. Потому что это было правильно, потому что она так решила, потому что слова были просто словами и она не нуждалась ни в каких словах. Она не нуждалась. Она ни в чём не нуждалась. Подруга. Патриотка смотрела в потолок и чувствовала как что-то в груди начинает сжиматься — не больно, хуже, тупо и упрямо, как заноза которую не видно но которая есть. Она подруга. Она — первый номер в каждом чёртовом рейтинге который существует, она — лицо которое знает весь мир, она — женщина от которой люди теряют дар речи при виде, она врывается в его дверь и целует его и он отвечает и она греет его своим телом всю эту октябрьскую ночь и он потеет от её тепла и дышит ровно под её весом — Подруга. — Идиот, — выдохнула она в темноту. Беззвучно, одними губами. Он спал. Что в тебе вообще есть, — думала она, — что ты позволяешь себе. Что ты вообще о себе думаешь. Слепой, тощий, царапает Брайль пальцами, голосовые сообщения потому что сам не напишет, трость, хромота, рёбра торчат — и ты, ты вот лежишь тут и думаешь подруга, друзья, просто друзья — Злость поднималась тихо и равномерно, как вода. Я грею тебя. Я единственная кто тебя греет. Ты не знаешь этого, не понимаешь, лежишь тут и дышишь и не знаешь вообще ничего, и называешь меня — Её пальцы — она не заметила когда — переместились к его щеке. Просто лежали сначала. Касались. Он был тёплым под ладонью, живым, его щека чуть шероховатая от щетины которую он брил через день. Потом ноготь нашёл кожу. Она не планировала. Просто давление — тихое, почти нежное — и потом чуть сильнее, и ноготь прочертил по щеке тонкую линию, и она почувствовала как кожа поддалась, и запах появился сразу — тёплый, медный, очень живой. Кровь. Она смотрела на тёмную полоску у него на щеке и внутри было странно тихо. Злость никуда не делась. Но стала другой. Плоской. Удовлетворённой каким-то образом которого она не собиралась понимать. Мой, — подумала она просто. Он проснулся. Не резко — медленно, как всегда, сначала дыхание изменилось, потом рука чуть сжалась у неё на спине, потом он негромко выдохнул сквозь нос. — Мм, — сказал он. Сонно. — Ты не спишь. Не вопрос — констатация. Он всегда чувствовал. — Сон приснился, — сказала она. Ровно. Без паузы. — Плохой? — Дрянь полная. — Она чуть пошевелилась, устраиваясь удобнее. — Уже прошло. Он помолчал секунду. Принял. Не стал копать — никогда не копал, это было одновременно хорошо и раздражало её каким-то образом которого она тоже не собиралась понимать. — Ладно, — сказал он тихо. — Спи. Он не знал про щеку. Ещё не знал — темно, и боль если была, то тупая, фоновая, недостаточная чтобы разбудить. Патриотка приподнялась. Медленно. Почти плавно. Нашла щеку в темноте — пальцами сначала, нашла царапину, провела по ней подушечкой большого пальца. Поднесла палец к губам. Попробовала. Тёплое. Медное. Его. Что-то внутри сжалось и отпустило одновременно. Она наклонилась и прижалась губами к его щеке — там где царапина — и слизнула медленно, без спешки, как что-то что ей причиталось. Он чуть напрягся под ней — почувствовал, не понял, но почувствовал. — Эй, — сказал он негромко. — Ты что— Она не ответила. Переместилась ниже. Нашла шею — живую, тёплую, с пульсом который она чувствовала губами — и поцеловала. Медленно. Потом ещё раз. Он выдохнул. Помолчал. Она подняла голову. И тут что-то в ней — большое, острое, только что жёсткое как металл — вдруг сложилось как-то иначе. Сдулось. Осталось что-то маленькое и тёплое и совершенно не похожее на неё. — Кушать хотю, — сказала она. Тихо. Почти по-детски. Голос совсем не тот которым она разговаривала с кем-либо ещё в своей жизни. Пауза. Найт моргнул в темноте. Она не видела этого — но слышала по тому как изменилось его дыхание, как он секунду переваривал только что сказанное, и потом — Он засмеялся. Тихо, сквозь сон, почти беззвучно — просто грудь под ней затряслась немного. — Сейчас три ночи, — сказал он. — Знаю. — Ты только что сказала хотю. — Не повторяй. Он улыбался — она чувствовала это без всякого зрения. Потянулся, нашёл её в темноте, потрепал по голове один раз — как будто она была чем-то маленьким и неожиданно смешным. — Там в холодильнике остался пирог, — сказал он. — Сам дойдёшь или тебя проводить. — Сама, — сказала она. — Я знаю где холодильник. — Знаю что знаешь. Она уже поднималась. Нашла его рубашку на полу — надела не думая. Встала. Прошла в темноте к двери — она действительно знала где холодильник. За спиной он снова устраивался на подушке. Зевнул тихо. — Там вторая полка, — сказал он в темноту. — Завёрнут в фольгу. — Я найду. — Знаю. Она вышла. В коридоре было прохладнее. Золотистый ночник в углу давал ровно столько света сколько нужно чтобы не споткнуться. Она дошла до кухни, открыла холодильник, нашла фольгу на второй полке — там где он сказал. Взяла кусок прямо руками, холодный, сладкий. Прислонилась к столешнице. Ела в темноте его кухни, в его рубашке, в три часа ночи — и царапина на его щеке была её, и кровь на её губах была её, и он лежал в той комнате и принадлежал ей, и она об этом знала, и он не знал ничего. Пирог был очень хорошим. Она съела два куска. Она вернулась в спальню тихо. Поставила стакан воды на его тумбочку — он утром найдёт, руки помнят где что стоит. Легла. Нашла его в темноте — он успел сползти на её сторону пока её не было, инстинктивно, к теплу которого не стало. Она посмотрела на него секунду. Спит. Спокойно, ровно, как будто рядом никого нет. Как будто она не уходила, не возвращалась, как будто вообще ничего не происходит — просто ночь, просто кровать, просто темнота. Как он смеет. Мысль пришла тихо, но с острым краем. Вот так — при ней. Рядом с ней. Спать вот так спокойно, как будто она просто какой-то фон, какая-то деталь ночи. Он же должен чувствовать — должен понимать что она здесь, что она рядом, что она способна одним движением — одним — и не было бы ничего, и его тонкая шея, и рёбра которые угадываются под кожей — Нет. Твёрдо. Без колебания. Никогда. Я никогда этого не сделаю. Она смотрела на него в темноте и злость схлынула так же тихо как пришла — оставила после себя что-то другое, тёплое, почти болезненное. Он нужен ей. Вот в чём дело. Не как инструмент, не как собственность, не как что-то что можно сломать и выбросить — он нужен ей живым, тёплым, именно таким, именно здесь. Моя семья. Слово легло странно. Непривычно. Она никогда не думала этим словом про кого-либо — оно было из чужой жизни, из чужого словаря. Но сейчас оно легло и не ушло. Мой мужчина. Пусть даже он этого пока не осознаёт. Она приподняла его без усилий — он весил столько сколько весил, для неё это было как переложить подушку. Он даже не проснулся по-настоящему — только что-то пробурчал невнятное, тёплое и бессмысленное, ткнулся лицом в её грудь, потёрся как животное которое ищет удобное место, нашло, и затихло. Она уложила его на себя. Его щека на её груди. Тяжесть его головы — лёгкая, почти невесомая для неё, но она её чувствовала. Чувствовала каждый сантиметр. Он затих. Дышал ровно. Патриотка смотрела в потолок и медленно провела ладонью по его спине — от лопаток вниз, вдоль позвоночника, не спеша. Он не проснулся. Только чуть выдохнул, расслабился ещё больше, как будто это было правильно, как будто так и надо. Рука двинулась ниже. Она остановилась на секунду. Потом — нет, не остановилась. Просто замедлилась. Тощенький. Худенький. Рёбра она помнила под пальцами, ключицы, запястья тонкие — и здесь то же самое, худоба которая на нём была какой-то совершенно органичной, не болезненной, просто его. Ей нравилось. Она не думала об этом вслух никогда, но — нравилось. Что-то в этой разнице между ним и ею было правильным. Устроенным именно так. Он как бельчонок. Мысль пришла сама и оказалась точной. Маленький, тёплый, мягкий — и совершенно не осознающий насколько он уязвим. Самодостаточный в своей маленькой квартире, в своём маленьком мире — трость, Брайль, голосовые, розмарин на кухне, всё на своих местах. Он справляется. Она видела это с самого начала, это её и зацепило. Но это его мир. В её мире — он бельчонок. Тёплый, худенький, беспомощный так как умеют быть беспомощными только те кто этого не осознаёт. Только она знает это. Только она понимает насколько он хрупкий в сравнении с тем что существует снаружи — снаружи его квартиры, снаружи его тихой жизни с рецептами и аудиокнигами. Снаружи были такие вещи о которых он не догадывается и не должен догадываться. Снаружи был мир который она знает изнутри — со всей его грязью, со всеми людьми которые улыбаются и думают о том как использовать. Никто из них его не получит. Никто другой не будет достоин. Только он — под её защитой, только он — в безопасности, потому что безопасность это она, потому что пока она рядом ни одна рука не дотянется, ни один взгляд не задержится слишком долго, ни одна угроза не успеет оформиться во что-то настоящее. Она позаботится. Она уже заботится — он просто не знает об этом, и не нужно чтобы знал, ему не нужно знать как именно она это делает. Достаточно что он в безопасности. Достаточно что он здесь. Она смотрела в потолок его спальни — белый, трещина у левого угла — и под её ладонью он дышал тепло и ровно, и его щека была на её груди, и снаружи была октябрьская ночь. Рейтинги. Она почти усмехнулась. Рейтинги и так на высоте. Рейтинги — завтрашняя забота, послезавтрашняя, чья-то чужая. Сейчас было только это — тёплая тяжесть на груди, тихое дыхание, темнота и она одна которая не спит и держит. Этого было достаточно. Больше чем достаточно. Найт проснулся от света. Не увидел — почувствовал. Так всегда — утро приходило через кожу раньше чем через что-либо ещё. Теплее стало. Воздух изменился. За окном птица что-то сказала один раз и замолчала. Он попробовал пошевелиться. Не получилось. Он попробовал ещё раз — осторожно, методично — и понял что это не постельное бельё и не одеяло. Это руки. Руки держали его с той степенью уверенности с которой держат что-то своё — без злого умысла, просто так, как само собой разумеющееся. Он нащупал пальцами — тепло, голая кожа, мягко, ровное глубокое дыхание прямо над ухом. Спит. Найт лежал тихо и думал. Объятия Патриотки — он успел это изучить — были примерно как бетонная опалубка. Попал и не выйдешь. Хоть болгарку бери, хоть переговоры веди — пока она сама не решит, никуда не денешься. Он это знал. Принял как факт, примерно как принимают погоду. Лежал. Думал. Она говорила друзья. Говорила с привилегиями — легко, как будто это просто удобный термин для удобных отношений. И ему было приятно, он не собирался врать себе в этом — тепло, и голос её, и то как она иногда становилась вдруг очень тихой рядом с ним, не такой как всегда. Приятно. Но всё равно что-то тихо жало где-то в районе грудины. Что-то неудобное и немного стыдное — как будто он согласился на что-то не совсем честное и сам до конца не разобрался на что именно. Он ещё раз попробовал высвободиться. Она засопела громче и стиснула крепче. Найт выдохнул в темноту под её подбородком. Она проснулась постепенно. Сначала дыхание изменилось — он почувствовал. Потом она чуть подтянула его к себе, уже на границе сна и не-сна, потом приподнялась — медленно, тяжело, как человек который очень не хочет но понимает что придётся. Его при этом не отпустила. — Уже утро? — произнесла она хрипловато. — Блин. Я ещё поспать хотела. — Отпусти меня, — сказал Найт. Пауза. Она обняла его крепче. — Не хочу. Он некоторое время молчал. Потом решил зайти с другой стороны. — Слушай, — сказал он в никуда, — у тебя настоящее имя есть? Пауза другого качества. Он почувствовал как она чуть замерла. — С чего вдруг? — Просто интересно. Она хмыкнула — коротко, с какой-то кривоватой усмешкой которую он не видел но слышал в звуке. — Не помню уже, — сказала она. — С детства Патриоткой звали. Только фамилия осталась — Гиллман. — Короткая пауза. — А что, хочешь по имени обращаться? — Ну, — сказал он, — это было бы вежливо. — Ну придумай что-нибудь тогда. Найт помолчал. Честно подумал — не для вида, а по-настоящему. Гиллман. Что-то твёрдое, северное, с характером. Потом улыбнулся. — Джоанна, — сказал он. — Джоанна Гиллман. Тишина. — Джоанна, — повторила она. Медленно. Как пробуют на вкус незнакомое слово. — Ладно. Что-то в её голосе стало чуть другим — он не смог бы объяснить что именно. Чуть мягче. Чуть тише. — Приятно познакомиться, Найт Морган, — сказала она. — Взаимно, Джоанна. Она помолчала секунду. Потом рухнула обратно на кровать — вместе с ним, потому что его она по-прежнему не выпускала — и прижала к себе с удвоенной силой, как будто имя что-то в ней разблокировало. — П-патриотка! — Найт поперхнулся. — Задушишь. Она не реагировала. — Джоанна. Она его отпустила. Сразу. Как по кнопке. Он выдохнул. Сел. Провёл рукой по волосам — растрёпаны, ожидаемо. Нашёл край кровати, встал, потянулся за тростью по привычке, хотя в своей квартире она ему была не особенно нужна. Она наблюдала за ним — он чувствовал взгляд, всегда чувствовал её взгляд, это было как лёгкое давление между лопатками. Потом что-то провело по его спине — медленно, от лопаток вниз. Нога. Её нога, небрежная и очень намеренная одновременно. — В душ и без меня? Найт остановился. Помолчал. — А мы точно друзья? — спросил он. — Самые настоящие, — сказала она. Голос игривый, лёгкий — и он не видел её лица, но что-то в этой лёгкости было чуть натянутым. Как будто она сама себе что-то говорила одновременно. Что-то не очень лестное. — Только с привилегиями, — добавила она. Поднялась с кровати. Он услышал — встала, шагнула к нему, взяла за плечи и развернула в сторону ванной с той же непринуждённостью с которой переставляют мебель. — Давай, — сказала она в спину, — друг другу между ног помоем. — Джоанна. — Он остановился. Голос ровный, но в нём было что-то на грани смеха и усталости одновременно. — Хватит. Не смешно уже. — Очень даже смешно. — Мне — нет. Она хмыкнула за его спиной — но больше ничего не сказала. Просто стояла и смотрела как он идёт в ванную сам, уверенно, не спотыкаясь — каждый сантиметр своей квартиры наизусть. Дверь закрылась. Патриотка стояла посреди его спальни в его рубашке и смотрела на закрытую дверь. Джоанна, — сказал он. Она тихо выругалась себе под нос — коротко, беззлобно, адресовано исключительно себе. За то что улыбнулась когда он это сказал. За то что отпустила сразу. За то что рухнула обратно на кровать как какая-то — она даже не нашла слова. За безвольность. За то что имя — одно слово, придуманное за тридцать секунд — и она уже стоит посреди его спальни и ведёт себя как полная дура. За окном было утро. Птица снова что-то сказала. Патриотка подняла с пола его свитер, посмотрела на него секунду — и пошла на кухню делать кофе. Душ у него был хороший — сильный напор, горячая вода, никакого скрипа труб. Она это оценила. Остальное она оценила тоже. Патриотка намыливала его методично и с очевидным удовольствием — так как делают что-то своё, что никуда не денется и никуда не торопится. Он стоял смирно, насколько мог — держался, она чувствовала это по напряжению в плечах, по тому как он дышал чуть ровнее чем нужно, как будто контролировал что-то намеренно. Ей это не нравилось. Она прижалась к его спине — грудью, бедрами, всем весом своего присутствия — и поцеловала шею. Медленно. Потом ещё раз, чуть ниже. Почувствовала как он чуть сдвинулся — не уйти, просто рефлекс — и прижалась крепче, не давая. Он кряхнул. Тихо. Почти беззвучно. Она усмехнулась ему в плечо. Потом она развернула его к себе. Смотрела на него секунду — вода текла по его лицу, волосы мокрые, белёсые глаза смотрели чуть мимо как всегда — и надавила ладонями, давая понять что теперь её очередь и она не торопится. Стояла прямо. Надменно. Как стоят когда знают что выиграли. Удовольствие нарастало медленно — она не спешила, никогда не спешила, спешка была для людей у которых мало времени, а у неё времени было столько сколько нужно. Она смотрела в стену над его плечом и дышала глубже чем обычно и ни одним мускулом лица не показывала что это что-то с ней делает. Потом всё-таки показала. Ноги стали чуть менее надёжными чем минуту назад. Она приобняла его — не нежно, просто потому что надо было за что-то держаться — и выдохнула в его плечо. — Как же приятно, — сказала она тихо. Не ему. Просто вслух. Потом укусила. Плечо — то самое, левое, она уже знала где. Зубы нашли кожу без предупреждения, с нажимом, до солёного привкуса на губах. Найт поморщился. Коротко, сдержанно. — Джоанна. — Мм. — Это больно. — Знаю. Она разжала зубы. Провела языком по отметине — медленно, почти извиняющимся жестом на который извинения не тянуло. Он что-то выдохнул сквозь нос — не злость, просто терпение человека который про себя уже делает какие-то выводы. Это скоро войдёт у неё в привычку. Она почти услышала эту мысль — не словами, просто по тому как он стоял. Она взяла его за плечи и развернула к стене. Прижала — спиной к кафелю, сама перед ним, руки по обе стороны от его головы, нависла. Вода всё ещё текла — горячая, шумная, заполняла всё пространство между ними паром. Он не двигался. Она смотрела на него — близко, ближе чем нужно для любого разговора — и наслаждалась этим. Тем что он здесь. Тем что никуда не идёт. Тем что стена за его спиной и она перед ним и между этими двумя точками он полностью её. Власть была тихой в этот момент. Не громкой, не костюмной — просто её, простая и очень настоящая. Она наклонилась и поцеловала его — долго, требовательно, без вопросов — и он отвечал, как всегда отвечал, и вода была горячей, и пар был густым, и она прижимала его к стене и не двигалась с места просто потому что могла. Просто потому что он был её. Когда она наконец отстранилась — совсем чуть-чуть — он дышал не так ровно как обычно. Это её устраивало. — Доброе утро, — сказала она. Найт помолчал секунду. — Доброе, — сказал он наконец. Голос абсолютно ровный. — Ты отпустишь меня когда-нибудь сегодня? — Не знаю, — честно ответила она. — Ещё не решила.