По правую руку от Бога

❝ Любое предательство, которое ты можешь увидеть – ничтожно. По-настоящему страшно то предательство, которое ты не видешь❞

Сосуке Айзен

Возвращение вышло смазанным, словно дурной сон, который пытаешься пересказать наутро. Мир живых встретил их влажной, липкой жарой. Августовское солнце висело в зените, заливая бетонные джунгли Каракуры безжалостным, ослепительным светом. Ичиго Куросаки стоял на крыльце собственного дома, и привычный пейзаж – ржавые кондиционеры, спутанные провода ЛЭП, далекий гул машин – казался чужим. Между этим местом и им самим пролегла глубокая пропасть. Первые дни прошли в странном, нервозном затишье. Рукия осталась в Сейрейтее – восстановление после извлечения Хогьёку требовало покоя и наблюдения капитана Уноханы. В сознании Ичиго это было единственным светлым пятном: она жива, она в безопасности. Остальное можно пережить. Но покой не наступал. Рана от клинка Айзена затянулась быстро – Орихиме постаралась, её целительный барьер в таких делах был незаменим. Физическая боль ушла. Осталась другая, глубинная, похожая на занозу под сердцем. Слова предателя прорастали в нем, как сорняк сквозь асфальт, находя малейшие трещины в его решимости. «Когда твои друзья увидят, что ты носишь внутри маску, их любовь растает, как утренний туман». Ичиго мотал головой, отгоняя наваждение. Он был собой. Он – Куросаки Ичиго, пятнадцать лет, старшекласник, временный шинигами. Его внутренний пустой был побежден, усмирен, загнан в самую глубокую клетку души. Он не представлял угрозы. Он – не монстр. Но монстр внутри него тихо, почти неслышно, смеялся. Его смех отдавался вибрацией где-то в районе грудины, когда Ичиго оставался один в своей комнате, глядя в белый потолок. Первое предвестие беды пришло спустя неделю. Он возвращался из школы. Солнце клонилось к закату, раскрашивая Каракуру в оттенки оранжевого и пурпурного. Улицы были пустынны в этот час – странное затишье между дневной суетой и вечерней прохладой. Ичиго шел, засунув руки в карманы, привычно сканируя окружение на присутствие пустых. И вдруг замер. В тени трансформаторной будки стоял человек. Точнее, не человек. Шинигами. Черная шихакушо, белый пояс, занпакто на боку – катана стандартной длины, без особых примет. Лицо скрыто в густой тени, но Ичиго видел достаточно, чтобы узнать члена отряда тайных операций. Вторая рука незнакомца была затянута в перчатку с обрезанными пальцами, на поясе висел небольшой свиток, вероятно, с приказами. Секунда. Две. Три. Они смотрели друг на друга через пустую улицу, разделенные всего лишь двадцатью метрами асфальта и тишиной. Ичиго напрягся, рефлекторно нашаривая в кармане значок временного шинигами. Пальцы сомкнулись вокруг шершавого дерева. Незнакомец не нападал. Он просто смотрел. А потом, так же безмолвно, растворился в технике шунпо, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха. Ичиго выдохнул. Слежка? Проверка? Или просто паранойя, взращенная словами Айзена? Он не знал. Но холодок, пробежавший по спине, был вполне реален. Второе предвестие было громче. Ночью, когда луна залила его комнату серебром, окно распахнулось без скрипа. Ичиго проснулся мгновенно – рефлекс, вбитый неделями битв, – и вскочил с кровати, хватаясь за значок. В лунном свете, на подоконнике, сидела Рукия. Она была бледна. Нет, не так. Она была бела, как полотно смертника, которое носила еще так недавно. Под глазами залегли глубокие тени, скулы заострились, и вся она словно стала меньше, тоньше, прозрачнее. Но глаза – огромные, темные – горели лихорадочным, почти безумным огнем. — Ичиго, — выдохнула она, и голос её сорвался. — Ты должен бежать. Он застыл с поднятой рукой, так и не активировав трансформацию. В груди что-то оборвалось и покатилось вниз. — Что?.. Рукия, о чем ты? — Утром. Утром за тобой придут, — она говорила быстро, захлебываясь словами, словно боялась, что ей не хватит времени высказать всё. — Главнокомандующий Ямамото подписал приказ. Ты признан угрозой уровня «S». Не «потенциальной». Не «условной». Абсолютной. Твоя внутренняя сущность… они знают, Ичиго. Знают про пустого. Она спрыгнула с подоконника, пошатнулась, и Ичиго машинально подхватил её за плечи. Она была холодной, как фарфоровая кукла, забытая на морозе. — Откуда? — хрипло спросил он. — Откуда они знают? — Отчет капитана Уноханы. Она обследовала тебя, пока ты был без сознания. Искаженная реацу, следы инфильтрации пустого на клеточном уровне. Твоя маска… они нашли следы твоей маски на духовных каналах. Этого достаточно, Ичиго. Достаточно для смертного приговора. Рукия вцепилась в его рубашку маленькими, побелевшими пальцами. — Ренджи пытался оспорить. Я пыталась. Бьякуя… брат хранил молчание, но я видела по его лицу, что он знает. И он не вмешается. Никто не вмешается, Ичиго. После Айзена они не могут рисковать. Они боятся второго предателя. Боятся, что ты – его спящий агент, что твой пустой – это бомба, готовая взорваться в любой момент. Перед глазами Ичиго всё поплыло. Комната, залитая лунным светом, плакаты на стенах, разбросанные учебники – всё это стало вдруг ненастоящим, картонным, словно декорация в театре абсурда. Он спас Рукию, одну из них. Он, рискуя жизнью, прорвался сквозь Сейрейтей, победил капитанов, остановил Сокьёку. Практически раскрыл заговор Айзена. И теперь они хотят его убить за то, что он носит внутри? За то, что было с ним с самого начала? За то, что, черт возьми, и дало ему силы спасти их?! — Бежать, — повторил он глухо. — Куда? В Уэко Мундо? К Айзену? Рукия вздрогнула так, словно он ударил её. — Нет! Нет, конечно нет. Я не знаю… но есть Урахара. Есть Йоруичи. Есть способы скрыться, переждать. Я не позволю им убить тебя. Мы с Ренджи… мы что-нибудь придумаем. Мы… Она осеклась, потому что в этот момент оба почувствовали это. Давление. Мощное, всеподавляющее давление духовной силы, опускающееся на Каракуру, словно купол из свинца. Это не было скрытным присутствием шпиона из второго отряда. Это была полноценная военная операция. Десятки духовных сигнатур вспыхнули в ночи, окружая квартал плотным кольцом. И в центре этого кольца полыхали две силы, знакомые до зубовного скрежета. Бьякуя Кучики. И Кенпачи Зараки. — Поздно, — выдохнула Рукия, и в её голосе было столько безысходной, черной тоски, что Ичиго захотелось просто сесть на пол и больше не вставать. — Они пришли раньше. Я опоздала. Прости меня… прости… Ичиго отстранил её – мягко, но неумолимо. Его лицо, еще секунду назад искаженное растерянностью, застыло, превращаясь в ледяную маску. Глаза сузились, челюсть сжалась. Он выпрямился во весь рост, и в лунном свете его рыжая шевелюра вспыхнула, словно костер. — Не извиняйся, — сказал он тихо. — Ты предупредила. Это больше, чем сделали остальные. А теперь уходи. — Но… — Уходи, Рукия! — рявкнул он, и в его голосе на долю секунды прорезался металлический, искаженный обертон, от которого кровь стыла в жилах. — Ты не должна быть здесь, когда начнется. Ты — офицер Готея. Если тебя увидят со мной, это конец и для тебя. Она колебалась. Мгновение, растянувшееся в вечность. А затем, стиснув зубы так, что на скулах вздулись желваки, Рукия кивнула. Отступила к окну. На подоконнике она обернулась, и в её глазах стояли злые слезы, бессильные слезы воина, вынужденного отступить. — Не умирай, дурак, — бросила она. — Что бы ни случилось. Не умирай. И растворилась в шунпо. Ичиго остался один в пустой комнате. В ушах шумела кровь. Сердце колотилось где-то в горле. Снаружи, обтекая дом невидимыми потоками, сгущалось кольцо смерти. Он мог чувствовать их всех: офицеров одиннадцатого отряда, жаждущих битвы, хладнокровных убийц второго, аналитиков двенадцатого, готовых фиксировать каждую деталь его уничтожения. И среди них — две фигуры, чья сила давила на сознание, как два раскаленных солнца. Бьякуя Кучики. Капитан шестого отряда. Человек, которого он победил на Сокьёку. Человек, который в тот момент признал его если не равным, то достойным противником. Теперь он шел за его головой, подчиняясь приказу. Ичиго знал, что Бьякуя не колеблется. Закон есть закон. Если Ямамото сказал «убить», Бьякуя убьет, даже если это разорвет ему душу. Он уже однажды был готов казнить собственную сестру во имя закона. Что ему какой-то временный шинигами? А Кенпачи… Кенпачи Зараки был хуже. В сотню раз хуже. Потому что Бьякуя пришел исполнить приказ. А Кенпачи пришел за битвой. Ичиго был единственным человеком, доставившим ему истинное наслаждение боя. И теперь, когда появилось официальное разрешение разрезать его на ленты, капитан одиннадцатого отряда не упустит такого шанса. Его жажда сражения пульсировала в ночи, как голодный зверь, почуявший кровь. Ичиго глубоко вздохнул. Ночной воздух был свеж и иронично чист. Он вытащил из кармана значок временного шинигами, повертел в пальцах. Маленькая деревяшка с выжженным символом черепа. Символом смерти. Символом его второй жизни. Он мог остаться и принять бой. Мог активировать значок, выкрикнуть имя Зангецу и ринуться в самоубийственную атаку. Это было бы красиво. Это было бы достойно. Это было бы в его стиле. Но слова Айзена, ненавистные, ядовитые, снова всплыли в памяти. «Но боюсь, скоро тебе понадобится защита от самого Сообщества Душ». Неужели… Нет. Он не умрет здесь, как загнанная собака, ради удобства тех, кто использует его силу, а затем выбрасывает за ненадобностью. Если Сообщество Душ хочет видеть в нем врага – хорошо. Но не сегодня. Сегодня он выживет. Ичиго сжал значок в кулаке. Закрыл глаза. И шагнул в окно, в чернильную тьму ночи, навстречу смыкающемуся кольцу. Вторжение началось без предупреждения и без переговоров. Первого противника Ичиго встретил уже на крыше собственного дома. Офицер второго отряда, низкорослый, юркий, словно ласка. Его занпакто, короткий кинжал с зазубренным лезвием, метил точно в печень. Ичиго ушел вбок, пропуская удар мимо, и врезал локтем в висок нападавшего. Даже без активированного значка его рефлексы были далеко за пределами человеческих. Офицер рухнул, как подкошенный, но на его месте уже возникли трое других. Ичиго спрыгнул вниз, во двор. Босые ноги коснулись холодной, влажной от росы травы. Вокруг него, словно призраки, материализовались черные фигуры. Мечи, занесенные для удара, серебрились в лунном свете. Ичиго активировал значок. Вспышка. Тело обрело плотность духа. Одежда сменилась на черное шихакушо. В правой руке улегся верный Зангецу – массивный, грубый клинок, больше похожий на тесак мясника, чем на благородный занпакто. — Ну, давайте, — процедил он сквозь зубы, становясь в стойку. — Кто первый? Драка была быстрой и жестокой. Ичиго не пытался убивать – он всё еще не мог заставить себя обнажить клинок против бывших союзников. Плашмя, рукоятью, кулаками, пинками – он раскидывал нападавших, ломая кости и выбивая дух из тел. Техника Сой Фон, основанная на скорости и скрытности, разбивалась о его чудовищную интуицию и скорость реакции. Он дрался в полумраке, словно одержимый, и в какой-то момент почувствовал, как внутри что-то шевелится. Что-то темное и радостное. «Да, давай. Еще немного. Позволь мне выйти поиграть». Шепот пустого был сладким и противным, как гнилые фрукты. Он обещал легкость. Обещал силу. Ичиго стиснул зубы и отшвырнул искушение в темный угол сознания. — Заткнись, — рыкнул он сам себе. Этого мгновения хватило, чтобы пропустить удар. Клинок – настоящий, острый – распорол ему предплечье. Вспышка боли отрезвила. Ичиго взревел, крутанул Зангецу широкой дугой, отбрасывая противников, и рванул прочь, через забор, в лабиринт ночных улиц. Погоня дышала в спину. Где-то позади гремели приказы, свистели клинки, топали ноги. Каракура, сонный провинциальный город, превратилась в охотничьи угодья. Ичиго бежал, перемахивая через крыши, ныряя в подворотни, стараясь оторваться. Кровь из раны капала на асфальт, оставляя след. Он уже почти добрался до реки, когда путь ему преградила белая вспышка лепестков. Сенбонзакура. Тысячи крошечных лезвий, сияющих в лунном свете, окружили его со всех сторон. Ичиго затормозил так резко, что подошвы сандалий заскрежетали по бетону. Перед ним, медленно и величественно, опустилась фигура в белом капитанском хаори с гербом клана Кучики. Бьякуя. — Стой, Куросаки Ичиго, — произнес капитан ледяным тоном, который так хорошо помнил Ичиго. — Сопротивление бесполезно. Приказ Главнокомандующего обжалованию не подлежит. Ичиго выпрямился, переводя дыхание. Рана на руке пульсировала болью. Вокруг него смыкался круг из лепестков-лезвий, каждый из которых был острее бритвы. — И в чем же мое преступление? — выкрикнул он. — В том, что я спас твою сестру? В том, что я пытался остановить Айзена? Бьякуя молчал. Его лицо, прекрасное и холодное, как фарфоровая маска, не выражало ни гнева, ни сожаления, только бесконечную усталость. — Твое преступление – в твоей природе, — ответил он наконец. — Ты носишь в себе пустого. Это факт. Факт, который делает тебя потенциальной угрозой всему сущему. Сейрейтей не может рисковать повторением инцидента с Айзеном. — Я не Айзен! — Ты прав. Ты опаснее. Айзен планировал свои действия столетиями. Ты же действуешь импульсивно, повинуясь эмоциям. Сегодня ты защищаешь нас, завтра – твой внутренний пустой возьмет верх, и ты уничтожишь всё, что защищал, сам того не осознавая. Мы не можем этого допустить. Лепестки пришли в движение, медленно сжимая кольцо. — Сдайся, — произнес Бьякуя. — Я обещаю, что смерть будет быстрой. Это большее, что я могу тебе дать. Ичиго смотрел на лепестки и думал. Думал о Рукии, рискнувшей карьерой и жизнью ради предупреждения. О Ренджи, который наверняка рвал и метал где-то там, в Сейрейтее, бессильный помочь. О Чаде, об Орихиме, о Юдзу и Карин, о своем отце — обо всех, кого он любит, и кто будет горевать, когда его не станет. А потом он вспомнил слова Айзена. Самые ненавистные и самые точные слова в его жизни. «Место по правую руку от Бога». Нет. Он не сдастся. Не сегодня. — Быстрая смерть, говоришь… — Ичиго усмехнулся криво и очень горько. — Знаешь, Бьякуя… а пошел ты. И прежде чем капитан успел среагировать, Ичиго сделал то, чего от него никто не ожидал. Он не атаковал Бьякую – это было бы самоубийством. Вместо этого он вскинул Зангецу и выпустил Гецугу Теншо прямо под ноги, в бетон. Взрыв. Грохот. Фонтан каменной крошки и пыли взметнулся к небесам, закрывая обзор. Лепестки Сенбонзакуры на мгновение расступились, и этого мгновения Ичиго хватило, чтобы нырнуть в пролом, в канализационные туннели под городом. Он бежал в темноте, в вони сточных вод, по щиколотку в грязной жиже. Сверху доносились приглушенные звуки погони, но они становились всё тише. Он оторвался. Временно. Через час, мокрый, грязный, с трясущимися от перенапряжения руками, Ичиго выбрался на поверхность в нескольких километрах от дома, у заброшенной фабрики на окраине Каракуры. Он заполз в пустой цех, рухнул на бетонный пол и позволил себе секунду слабости. Он закрыл лицо руками и закричал – беззвучно, одними губами, вжимая крик обратно в глотку. Все, ради чего он сражался, рассыпалось прахом. Друзья? Он не мог вернуться к ним, не подвергая их опасности. Сообщество душ? Оно объявило на него охоту. Семья? Если Готей узнает, что его близкие могут быть использованы как рычаг давления… Семья. При мысли об отце, сестрах – о Юдзу с её вечно встревоженными глазами, о Карин с её колючей бравадой – его сердце сжалось в ледяной комок. Они ничего не знали. Они спали в своих постелях, когда вокруг их дома разверзся ад. Он должен защитить их, даже если для этого придется исчезнуть. Он лежал на холодном бетоне, глядя в дырявый потолок, сквозь который проглядывали равнодушные звезды, и впервые в жизни чувствовал себя по-настоящему, абсолютно одиноким. Вот тогда-то он и появился. Сначала Ичиго почувствовал давление. Не тяжелое, как у Кенпачи, и не острое, как у Бьякуи. Оно было всеобъемлющим, словно сам воздух стал плотнее, насыщеннее. А затем из темноты, из самого глубокого мрака заброшенного цеха, раздались шаги. Медленные, ритмичные, абсолютно уверенные. Сосуке Айзен вышел на свет. На нем не было капитанского хаори. Простой белый костюм. Его волосы, теперь зализанные назад, придавая ему вид не то мессии, не то падшего ангела. В его руке не было оружия: оно ему и не требовалось. Само его присутствие было оружием. — Добрый вечер, Куросаки Ичиго, — произнес он, и его голос прозвучал в тишине, как нота виолончели. — Вижу, твои отношения с Сообществом Душ несколько… охладели. Ичиго вскочил, хватаясь за Зангецу. Мышцы взвыли от боли, но он заставил себя принять боевую стойку. — Ты! — выдохнул он. — Какого черта ты здесь?! Айзен слегка улыбнулся. Это была не насмешка. Это была почти… грусть. — Я здесь, потому что предвидел этот момент, — сказал он, останавливаясь в нескольких метрах. — Потому что знаю людей. Знаю шинигами. Знаю их страх перед всем, что выходит за рамки их понимания. Ты стал неудобным напоминанием об их собственной слабости. Герой, которого нужно забыть. Или уничтожить. — Ты настроил их против меня! Ты специально тогда сказал про моего пустого! — Я лишь озвучил факт. Разве я солгал хоть в чем-то? — Айзен развел руками. — Твоя сущность – факт. Их реакция – их выбор. Я не заставлял Ямамото подписывать приказ о ликвидации. Я не заставлял Бьякую гнаться за тобой с Сенбонзакурой. Они сделали это сами, потому что такова их природа. Контроль и порядок. Истребление всего, что не вписывается в систему. Ичиго молчал. Его руки, сжимающие рукоять Зангецу, дрожали. Не от страха – от ярости и бессилия. — Зачем ты пришел? — повторил он глухо. — За тобой, — просто ответил Айзен. — Я предлагаю тебе выбор, которого Сообщество Душ тебе не дало. Я предлагаю тебе место. Цель. Союзников, которые не предадут, потому что сами знают, что такое быть отвергнутыми. — Стать таким, как ты? Предателем? Убийцей? — Стать свободным, Ичиго. — Глаза Айзена сверкнули в темноте. — Ты всю жизнь сражался за других. За семью. За друзей. За незнакомых тебе людей. За шинигами, которые теперь хотят твоей смерти. Ты когда-нибудь сражался за себя? За то, во что веришь сам, а не во что тебя заставили поверить? Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Ичиго напрягся, но, к удивлению, не атаковал. — Я не прошу тебя становиться убийцей невинных, — продолжал Айзен, и его голос обретал убеждающую силу. — Я не прошу тебя предавать свои принципы. Я прошу тебя признать очевидное: этот мир, мир шинигами, построен на лжи. На трупах таких, как ты, кого объявили угрозой, потому что боялись их силы. Я хочу изменить этот мир. Не уничтожить – изменить. Сделать его справедливым по-настоящему. И мне нужны те, кто способен понять. Те, кто уже прошел через боль предательства. Он протянул руку. Длинные пальцы, бледные в лунном свете. Жест, открытый и почти уязвимый. — Я не обещаю тебе легкого пути. Я не обещаю, что ты полюбишь меня или моих соратников. Но я обещаю, что с нами ты будешь не оружием, которое выбрасывают после использования. Ты будешь равен среди равных. Эспада. Десять сильнейших арранкаров. Ты займешь место, которое заслуживаешь по праву силы. И когда придет время, ты поможешь мне низвергнуть старый, прогнивший порядок. Ичиго смотрел на протянутую руку. В его голове роились мысли, противоречивые, рваные, словно стая взбесившихся птиц. Его учили ненавидеть пустых. Его учили защищать людей и шинигами. Но шинигами только что пытались его убить. Шинигами объявили его угрозой. Шинигами лишили его дома, семьи и будущего. Пустые, по крайней мере, не лицемерили. Они были честны в своем голоде. И Айзен… Айзен был прав. Во всем, что говорил. Это и бесило больше всего. — Если я откажусь? — спросил Ичиго тихо. Айзен опустил руку. Его лицо не изменилось. — Тогда ты умрешь, — сказал он просто. — Может быть, сегодня. Может быть, завтра. Может быть, через год, когда Готей окончательно выследит тебя. Ты силен, Ичиго, но ты не всесилен. Один в поле не воин. А с твоим пустым, рвущимся на свободу, каждая битва будет приближать тебя к краю. Либо ты падешь от рук бывших товарищей, либо твой внутренний зверь поглотит тебя, и ты станешь монстром. Я не угрожаю. Я говорю как есть. Повисла пауза. Где-то вдали завыла сирена – в мире живых продолжалась обычная жизнь, не подозревающая о драме, разворачивающейся в заброшенном цехе. Ичиго думал обо всех друзьях. Они будут считать его предателем. Они возненавидят его. Но они будут живы. И, может быть, когда-нибудь, если Айзен не лжет, они поймут. Он думал об отце. Об Ишине Куросаки. О его странных, недосказанных фразах. О том, что он, возможно, знал больше, чем показывал. Прости, отец. Прости, что не оправдал. Он думал о себе. О пустом внутри, который сейчас, в темноте его души, довольно скалился. О том, что, возможно, это и есть его истинная природа. Не защитник. Не герой. Воин. Разрушитель. Тот, кто идет своим путем, даже если этот путь ведет в бездну. Он глубоко вздохнул. Воздух пах машинным маслом и пылью, а еще – железом, верным спутником большой силы. Он опустил Зангецу. Не убрал в ножны, просто опустил острием вниз. — У меня есть условия, — произнес он хрипло. Бровь Айзена едва заметно приподнялась. Во взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. — Слушаю. — Ты не трогаешь моих друзей. Мою семью. Никто из твоих арранкаров не смеет приближаться к этим людям. Они остаются под моей защитой. — Справедливо. — Я не убиваю беззащитных. Я не вырезаю мирных жителей. Я – не мясник. — Война редко требует мяса беззащитных, Ичиго. Мне нужны сильные противники, а не груда трупов. Согласен. — И третье, — Ичиго поднял глаза. В его взгляде полыхнул золотой огонь, отблеск внутренней тьмы. — Если ты лжешь… если ты используешь меня… если всё это окажется спектаклем… я убью тебя. Даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни. Айзен улыбнулся. На этот раз по-настоящему. Широко и открыто, словно услышал лучший комплимент в своей жизни. — О, Ичиго, — Он снова протянул руку. — Именно за это я тебя и уважаю. Ичиго смотрел на протянутую ладонь целую вечность. Духовное давление снова замаячало на горизонте, его искали. Время неумолимо утекало. Стиснув зубы до скрипа и боли, он шагнул вперед и пожал её. Рука Айзена была сухой, теплой и неожиданно твердой. Никакой магии. Никаких спецэффектов. Простое человеческое рукопожатие, скрепляющее сделку. И всё же в этот момент Ичиго показалось, что за его спиной с тихим, печальным звоном рассыпалось что-то важное. То, что уже не собрать заново. — Добро пожаловать в Лас Ночес, — произнес Айзен, и воздух за его спиной начал рваться, превращаясь в разлом Гарганты – черный, расширяющийся все больше. — Добро пожаловать домой… мой десятый Эспада. Ичиго Куросаки, временный шинигами, защитник Каракуры, человек, остановивший Сокьёку, в последний раз оглянулся на мир, который отверг его, и шагнул в пустоту. Гарганта закрылась за ним, отрезая прошлое. Впереди была вечная ночь Уэко Мундо, белые пески Лас Ночес и новая, пугающая, темная глава его жизни. Пустой внутри него торжествующе рассмеялся.