По правую руку от Бога

❝ В подобных поединках редко можно понять кто на хорошей стороне, а кто на плохой. Как только наступает война, обе стороны становятся плохими.❞

Шунсуй Кьёраку

Стоял один из тех обманчиво тихих дней, когда Каракура казалась почти мирной. Солнце заливало улицы мягким золотом, в парке возле реки смеялись дети, а ветер доносил откуда-то запах выпечки, смешанный с бензиновой гарью проезжающих машин. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что где-то за гранью миров сгущаются тучи, которым суждено пролиться огнём. Рукия Кучики патрулировала восточный сектор. Монотонная работа, какой она занималась уже несколько недель, с тех пор как Совет санкционировал усиленное наблюдение за городом. Она шла по тротуару, сжимая в руке духовный сенсор, но её мысли блуждали далеко отсюда. Белая пустыня, огромный дворец. Фигура в белой одежде, которая когда-то была её лучшим другом, а теперь стояла по другую сторону невидимой черты. Патруль привёл её к знакомому дому. Клиника Куросаки выглядела так же, как и год назад. Вывеска с фамилией семьи поблекла под солнцем, но всё ещё держалась над входом. Сад во дворе был так же ухожен, явно стараниями Юдзу. Всё здесь дышало прошлым, и Рукия замерла у калитки, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается. Она помнила этот дом живым, шумным, полным криков и смеха. Помнила, как впервые вошла сюда в гигае, притворяясь обычной школьницей, а Ичиго орал на неё из-за какой-то ерунды. Как они спорили за завтраком, а Ишшин отвешивал сыну подзатыльники с криками «Не смей так разговаривать с девушкой!». Всё это осталось в другой жизни, которая закончилась морозной ночью, когда Бьякуя и Кенпачи явились в Каракуру с приказом на ликвидацию. Дверь открылась раньше, чем она успела нажать на звонок. Ишшин Куросаки стоял на пороге. Высокий, широкоплечий, в мятом белом халате, накинутом поверх домашней футболки. Его тёмные волосы были взъерошены, но глаза, которые она столько раз видела у его сына, смотрели на неё с выражением, какого Рукия не ожидала. В них не было ни дурашливости, ни притворного неведения. Только тяжёлое, усталое понимание. Он знал кто она такая. Возможно, с самого начала. — Проходи, — произнёс он, отступая в сторону, и это короткое слово прозвучало весомее любого приказа, которые ей доводилось слышать в Готее. В гостиной было тихо. Юдзу и Карин ещё не вернулись из школы, и дом, лишённый их голосов, казался застывшим. Фотографии на стенах, старый телевизор в углу, постер с матерью Ичиго на стене. Ишшин жестом указал ей на диван, а сам опустился в кресло напротив. На низком столике между ними стояли две чашки с чаем. Он налил их машинально, не спрашивая, и ни один из них не притронулся к напитку. — Рассказывай, — сказал Ишшин. Голос его звучал серьезно, без обычных шутовских интонаций. — Всё. Где мой сын? Рукия глубоко вздохнула. Момент, которого она боялась и к которому готовилась одновременно, настал. Она начала с той самой ночи, с приказа Ямамото и визита Бьякуи и Кенпачи, с погони, которая загнала Ичиго угол и вынудила скрыться. Рассказала, как они искали его месяцами, прочёсывая каждый уголок Каракуры, каждый след духовной энергии. Как её надежда угасала, сменяясь холодным, липким страхом, что он мёртв. А затем похитили Орихиме, и они вчетвером без приказа и поддержки отправились в Уэко Мундо, ведомые лишь отчаянной решимостью спасти подругу. И как в самом сердце Лас Ночес, в перекрёстном зале, она увидела его. — Он стоял там, — произнесла Рукия, и её голос дрогнул. — В белой одежде, с дырой в груди. На скуле маска, а на поясе черный клинок. Он смотрел на нас так, словно мы были чужими. Но потом он заговорил, и это был его голос. Голос Ичиго. Только намного холоднее и жёстче. Она перевела дыхание. — Он назвал себя Десятым Эспадой. Сказал, что Айзен дал ему дом и цель, когда Сообщество Душ пыталось его убить. Принял то, кем стал. Его трансформация необратима, пустой и шинигами слились воедино, и теперь он арранкар навсегда. Рукия подняла глаза на Ишшина. Его лицо оставалось каменным, но она заметила, как дрогнули его пальцы, сжимавшие подлокотник кресла. — Он не напал на нас. Отдал нам Орихиме и показал безопасный путь из дворца, сказав уходить, пока другие Эспады не вмешались. А когда я сказала ему, что мы вернёмся за ним... он просто развернулся и ушёл. Не стал даже спорить. Просто ушёл. — Она помолчала. — Я знаю, что он всё ещё там, где-то глубоко внутри. Настоящий Ичиго. Он спас нас, хотя мог уничтожить. Защищал Орихиме всё время, пока она была в плену. Он всё ещё ваш сын. Я верю в это. Повисла долгая, мучительная пауза. Где-то наверху скрипнула половица, дом жил своей жизнью, не обращая внимания на тяжесть разговора. — Я знал, — произнёс Ишшин. Рукия вздрогнула и уставилась на него. — Что? — Я знал, что он жив. — Он откинулся в кресле и провёл ладонью по лицу, и в этом жесте вдруг проступила вся его настоящая суть. Не дурашливого доктора из провинциальной клиники, а бывшего капитана Готей-13, который повидал такое, о чём другие даже не догадывались. — Его рейацу изменилась. Стала более тёмной, с этой характерной примесью энергии пустого, но я узнал бы собственного сына из тысячи. Я чувствовал его пару раз. Знал, что он где-то далеко, но жив. И надеялся, что он найдёт путь обратно сам. Он поднялся и подошёл к окну, глядя на сад, где когда-то его сын играл, будучи еще совсем маленьким. — Я не просто его отец. Я был шинигами. Капитаном десятого отряда, пока не оставил службу ради его матери. Я знаю Сосуке Айзена не понаслышке и знаю, как он действует. Находит трещины в душе и заполняет их собой. Как превращает сомнения в убеждённость, а боль в оружие. Мой сын попал в логово зверя, и я ничего не могу сделать, потому что он сам выбрал этот путь. — Он повернулся к Рукии, и в его глазах стояла такая мука, какой она никогда раньше не видела у этого человека. — Ты понимаешь, каково это – знать, что твой ребёнок в беде, и не иметь возможности даже поговорить с ним? — Понимаю, — тихо ответила Рукия. — Потому что я чувствую то же самое. Все мы. Он наш друг. Он спас каждого из нас, и мы не оставим его. Ишшин долго смотрел на неё. Затем медленно, скупо кивнул, как кивают люди, которые давно разучились плакать. — Если что-то понадобится – информация, ресурсы, связи, которые у меня ещё остались, только скажи. Я не могу покинуть клинику надолго, у меня Юдзу и Карин, и они не должны ничего заподозрить... но я сделаю всё, что смогу. Рукия поднялась и низко, уважительно поклонилась. — Спасибо, господин Куросаки. Мы вернём его. Обещаю. Она вышла, оставив отца наедине с его мыслями. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Ишшин ещё долго стоял у окна, глядя на улицу, по которой когда-то его сын бежал в школу, опаздывая, с куском хлеба в зубах. А теперь этот же сын носил белую одежду арранкара и называл себя Десятым Эспадой. Он прикрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Масаки, каким оно было в последний день: смеющееся, живое, с ямочками на щеках. «Береги их», – сказала она как-то очень давно, и он поклялся. Поклялся, что убережёт детей от того мира, который отнял её саму. И вот теперь этот мир всё равно дотянулся до его сына. Не по воле случая, даже не через пустого, а через тех самых шинигами, частью которых он сам когда-то был. Через их законы и приказы, их бездушную машину, которая объявила его мальчика угрозой лишь за то, что в нём текла не та кровь. Ишшин сжал кулак и прижался лбом к прохладному стеклу. В груди росло то, чему он не позволял подниматься уже много лет. Глухое, тёмное, бессильное отцовское горе. Не гнев на сына, не ярость на Айзена. Горе. Чистое и выжигающее изнутри. Его мальчик был жив – и это было счастьем. Его мальчик стал врагом – и это было приговором. А он, отец, бывший капитан, человек, который когда-то держал в руках банкай, способный расколоть небо, сидел здесь, в пустой гостиной, и не мог ничего сделать. В далеком от мира живых Сейрейтее вечер только начинался. Сад за казармами тринадцатого отряда был старым и тихим. Укитаке разбил его много лет назад, ещё в те времена, когда болезнь только начала отступать и он впервые за долгие месяцы смог выйти на улицу без посторонней помощи. Сейчас сад разросся: вишни, посаженные вдоль каменной дорожки, сплетали ветви над головой, образуя живой свод, а в центре, у небольшого пруда, стояла простая деревянная беседка. Вода в пруду была тёмной и неподвижной, и в ней, как в зеркале, отражалось вечереющее небо Сейрейтея. Шунсуй Кьёраку сидел на ступенях беседки, вытянув ноги и откинувшись на перила. Его соломенная шляпа валялась рядом, розовое кимоно было распахнуто на груди, а в руке он лениво вращал чашку с саке. Со стороны могло показаться, что он совершенно расслаблен, но Джуширо Укитаке знал своего друга слишком хорошо, чтобы обманываться. Шунсуй не спал, и меж его бровей пролегла морщинка задумчивости. Укитаке сидел напротив, выпрямив спину, и его длинные белые волосы, обычно собранные в хвост, рассыпались по плечам. После вчерашнего совета он выглядел ещё бледнее обычного. Болезнь, всегда дремавшая где-то на границе сознания, в последние дни напоминала о себе чаще То сухим кашлем среди ночи, то внезапной слабостью, то болью в груди, которую он привык игнорировать. Но сегодня его мучило не тело. Его мучили мысли. — Ты почти не притронулся к саке, — заметил Шунсуй, кивая на чашку в руке Укитаке. — Это дурной знак. Обычно ты составляешь мне компанию хотя бы из вежливости. — Прости. — Укитаке поставил чашку на перила. — Нет настроения. — Ещё бы. После всего... — Шунсуй сделал глоток и поморщился. — Я многое повидал, Джуширо. Войны, предательства, казни. Но когда эта девочка, Рукия, стояла перед всем советом и рассказывала, как её друг стал врагом... — Он покачал головой. — У меня внутри что-то перевернулось. И, кажется, до сих пор не встало на место. — Ты о мальчике, — произнёс Укитаке. — О ком же ещё. — Шунсуй поставил чашку и потянулся за шляпой, но не надел её, а просто положил на колени. — Ичиго Куросаки. Мальчишка, который даже не знал толком, с какой стороны браться за занпакто, ворвался в Сейрейтей, как ураган. А через несколько дней голыми руками остановил Сокьёку. — Я видел, — подтвердил Укитаке. — И я помню, о чём тогда подумал. Я подумал: «Этот мальчик либо станет величайшим шинигами нашего поколения, либо погибнет раньше, чем мы успеем понять, кого потеряли». — Он помолчал. — Кажется, я ошибся в обоих случаях. Он не стал шинигами и не погиб. Он стал чем-то, чего мы даже не могли предвидеть. — Арранкар, — произнёс Шунсуй, и это слово прозвучало в вечерней тишине тяжело, как приговор. — Я пытаюсь представить себе этого мальчишку, который орал на Бьякую и требовал вернуть Рукию, с дырой в груди и маской на лице. И не могу. У меня не укладывается в голове, как такое вообще возможно. — А в моей укладывается. — Укитаке поднял глаза к темнеющему небу. — И от этого ещё хуже. Кьёраку вопросительно посмотрел на него. — Он был ребёнком, Шунсуй, — продолжил Укитаке. — Ему было пятнадцать, когда он впервые взял в руки занпакто, чтобы спасти свою семью и когда он пошёл против всего Готея ради Рукии. А потом за его головой послали двух капитанов за то, что внутри него жил пустой, которого он не выбирал. — Он перевёл взгляд на друга. — Скажи мне, в чём была его вина? В том, что он родился не таким, как все? Разве это преступление? — Для Готея – да, — ответил Шунсуй, и в его голосе не было ни сарказма, ни лени, лишь усталость. — Для Готея любой, кто не вписывается в их представление о порядке, угроза. Вспомни Рукию. Она спасла человека ценой собственных сил, выполнила долг шинигами в мире живых. А что сделали мы? Приговорили её к смерти. За то, что она ослушалась правил, которые мы сами и написали. Пускай приказ и был отдан Айзеном, но никто же не воспротивился. — И, если бы не Ичиго, она была бы мертва, — добавил Укитаке, покачав головой. — В награду этот парень получил смертный приговор. Ты спрашиваешь, как он мог перейти на сторону Айзена? Я бы удивился, не сделай он этого. Кьёраку долго молчал. Ветер шевелил ветви вишен, и лепестки, сорванные порывом, медленно опускались на водную гладь пруда. — Ты говоришь опасные вещи, — произнёс он наконец. — Очень опасные. — Я говорю правду. Разве не для этого существует дружба? — Дружба – да. Но есть вещи, которые даже другу не стоит произносить вслух. По крайней мере, не здесь. — Шунсуй обвёл взглядом сад, казармы, крыши Сейрейтея, темнеющие в сумерках. — Стены имеют уши, Джуширо. Ты знаешь это не хуже меня. И всё же... — он вздохнул, — я не могу с тобой не согласиться. Укитаке посмотрел на него с лёгким удивлением. — Ты согласен? — Я согласен, что мы допустили ошибку. Ямамото и остальные капитаны. — Кьёраку покрутил чашку в пальцах. — Мы объявили врагом того, кто должен был стать нашим лучшим союзником. Мы толкнули его в объятия Айзена, потому что таков закон. И теперь мы пожинаем плоды. Десять Эспад, каждый из которых равен капитану. Армия арранкаров. Хогьёку, который вот-вот пробудится. И Ичиго, мальчик, который мог бы сражаться на нашей стороне, стоит по другую сторону баррикад. Из-за нас. Из-за нашего страха перед тем, чего мы не понимаем. — Я думаю об этом каждую ночь, — признался Укитаке. — С тех пор, как Рукия и Ренджи вернулись из Лас Ночес. Я думаю о том, что мы называем справедливостью. О законах, которым служим. И всё чаще задаю себе вопрос: а что, если законы, которые мы защищаем, несправедливы? Что, если система, которой мы присягали, прогнила настолько, что уже не может быть исправлена? — Это опасный путь, Джуширо. — Кьёраку посмотрел на него серьёзно, без тени обычной насмешки. — С этого вопроса начинаются все ереси. — Я знаю. — Укитаке не отвёл взгляда. — Именно поэтому я задаю его тебе, а не на совете капитанов. Именно поэтому мы сидим здесь, в моём саду, где никто нас не услышит. Потому что я не хочу становиться еретиком, Шунсуй. Я хочу понять. Ты ведь тоже чувствуешь это, верно? Эту трещину? Словно мир, который мы знали, начинает расходиться по швам, и мы стоим ровно посередине, не зная, на какой стороне окажемся, когда он расколется окончательно. — Я думал об этом, — произнёс он. — О том, что будет после войны. Предположим, мы победим. Предположим, Айзен будет повержен, Хогьёку уничтожен, арранкары разбиты. Что тогда? Всё вернётся на круги своя? Соберется новый Совет и продолжит выносить приговоры, а Ямамото продолжит требовать беспрекословного подчинения. Мы снова будем наказывать тех, кто не вписывается в рамки и наступать на те же грабли? — Он покачал головой. — Я не хочу этого, Джуширо. Я устал. Устал подчиняться законам, в которые не верю. — Я тоже устал, — тихо произнёс Укитаке. — И тоже не верю. Не в законы, которые защищают порядок ценой справедливости и жизни невинных. Если после войны всё останется как прежде, то зачем мы вообще сражались? Чтобы сохранить эту гниль ещё на тысячу лет? Шунсуй поднялся и подошёл к краю пруда. Его отражение дрожало в чёрной воде. — Знаешь, — произнёс он, — я часто вспоминаю тот день на холме Сокьёку. Я помню, что сказал тогда Айзен. Он сказал, что мир шинигами прогнил и что Ичиго самому потребуется защита от него. Тогда я подумал, что это слова безумца. А теперь... — Айзен – не безумец, — сказал Укитаке. — Он чудовище, но не безумец. Он видит трещины в нашей системе и использует их. Он нашёл трещину в душе Ичиго и использовал её. Он найдёт их в душах других и тоже использует их. В этом его сила. Не в Хогьёку и не в армии арранкаров. В умении видеть то, что мы предпочитаем не замечать. Кьёраку отвёл взгляд от пруда и посмотрел на друга. — Ты ведь понимаешь, что если сомнения, которые ты озвучил, разделяет хоть кто-то ещё... Если не только мы двое смотрим на систему и видим трещины... Он осёкся, не закончив фразу. Укитаке не ответил. Он просто смотрел на воду, и в его глазах отражалось то же тёмное небо, что и в пруду. — Я думаю, что война многое расставит по местам, — произнёс он наконец. — Она обнажит то, что мы привыкли не замечать. И когда всё закончится, изменения неизбежны. Я надеюсь, что, когда этот миг настанет, мы свернём в лучшую сторону, а не укореним то, что привело нас к этой черте. Вернувшись к беседке, Кьёраку потянулся и наконец надел шляпу. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, что мы слишком много думаем. Война ещё не началась, а мы уже хороним себя и свой мир. Может, всё сложится иначе. Может, Айзен оступится, может, Ичиго одумается, а Ямамото вдруг решит, что тысяча лет – достаточный срок, чтобы попробовать что-то новое. — Он усмехнулся собственной шутке, но усмешка вышла невесёлой. — Ладно, последнее вряд ли. Но всё же... давай доживём до битвы. А потом посмотрим, что останется. И кто останется. Укитаке медленно и осторожно поднялся следом. — Ты прав. Пока мы можем только ждать и готовиться к битве. Шунсуй кивнул, кладя руку на плечо друга. Они вышли из беседки и медленно направились по каменной дорожке к воротам сада. Два старых друга разошлись у ворот: Кьёраку в сторону Восьмого отряда, к своим обязанностям и бесконечным бумагам, которые он ненавидел, а Укитаке к лазарету, где его ждала очередная порция лекарств. Однако мысли обоих теперь текли в одном направлении.