День, когда он сказал «Да»
4 июня 2026 г., 21:54
Вечер был тёплым, почти летним, хотя календарь упрямо показывал середину осени. Панталоне сидел на подоконнике в лаборатории, болтая ногами, и смотрел, как Зандик возится с пробирками. Тот любил работать допоздна — в тишине, когда никто не мешает, когда можно было делать всё медленно и правильно.
— Ты сегодня какой-то задумчивый, — заметил Панталоне, наблюдая за его руками. Ловкие, уверенные пальцы. Такие же, как у сегментов, которых он создавал. Но старше. Теплее.
Зандик поднял голову, посмотрел на него — долго, внимательно. Отложил пипетку, вытер руки о халат и подошёл к подоконнику.
— Панталоне, — сказал он. Голос был ровным, но в глубине — что-то дрожало. — Ты знаешь, что я чувствую к тебе.
Панталоне замер. Сердце пропустило удар.
— Знаю, — тихо ответил он.
— Я не молод. Я — оригинал. Старый, как они говорят.
— Они — дураки.
— Возможно, — Зандик усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — Но я хочу, чтобы ты был со мной. Не как коллега. Не как друг. По-настоящему.
Он замолчал. Потом достал из кармана халата кольцо — простое, серебряное, без камней. Такое, какое носят учёные. Такое, какое не бросается в глаза.
— Я сделал его сам, — сказал Зандик. — Из сплава, который мы используем для инструментов. Прочный. Не ломается.
Панталоне смотрел на кольцо. Потом на Зандика. Потом снова на кольцо.
— Ты делаешь мне предложение? — спросил он, и голос его сел.
— Делаю, — сказал Зандик. — Выходи за меня.
Панталоне не думал долго. Может быть, потому что боялся передумать. Может быть, потому что ждал этого момента всё время, пока работал рядом с этим странным, старым, добрым, опасным человеком.
— Да, — выдохнул он. — Да, да, да.
Зандик надел кольцо ему на палец. Панталоне обнял его — порывисто, почти упав с подоконника. Зандик обнял в ответ — крепко, по-любовному, смешивая эти два чувства в одно.
— Завтра скажу сегментам, — сказал Зандик в его волосы. — Они обрадуются.
— Ты уверен? — Панталоне поднял голову, и в его глазах мелькнула тень сомнения. — Они… они ревнивые.
— Они — мои создания, — твёрдо ответил Зандик. — Они поймут.
Они не поняли.
За дверью лаборатории, прижавшись к стене, стояли трое. Дельта – самый молодой сегмент, которому насчитывалось 25 лет, Бета – 35 лет от создания и Альфа – самый стрший из ныне созданных, 45 лет.
Дельта сжимал кулаки так, что ногти впились в ладони. Альфа застыл с каменным лицом — только желваки ходили. Бета улыбался — холодно, оскалисто, той улыбкой, которая появляется перед самым страшным.
Они слышали всё. Каждое слово. Каждую паузу. Каждый вздох, когда Панталоне сказал «да».
— Слышали? — прошептал Дельта. Голос его дрожал — не от страха, от ярости.
— Слышали, — ответил Альфа.
— Он сказал «да», — добавил Бета, и в его голосе прозвучало тоскливое, почти музыкальное восхищение. — Представляете? Нашему создателю. Старому.
— Он не наш, — отрезал Дельта. — Он никогда не был нашим. Он всегда был только его. А теперь ещё и женится.
Альфа медленно повернул голову, посмотрел на дверь — сквозь дверь, туда, где Панталоне всё ещё висел на шее Зандика.
— Он выбрал не нас, — тихо сказал Альфа. — Он выбрал труп.
— Значит, труп должен стать трупом по-настоящему, — закончил Бета. Всё так же улыбаясь.
Они не сговаривались. Они вообще редко сговаривались — действовали как один организм, один разум, разделённый на три тела.
Дельта кивнул.
— Я разберусь с ним. Вы ждёте здесь.
— А потом? — спросил Бета.
— А потом покажем Панталоне, кого он должен был выбрать, — сказал Альфа. И улыбнулся — впервые за этот вечер. Такая же холодная, оскалистая улыбка, как у Беты.
— Он будет плакать, — задумчиво произнёс Бета.
— Он будет нашим, — поправил Дельта. — Вот что важно.
Они ещё немного постояли в тишине. Из-за двери доносился приглушённый смех Панталоне — счастливый, беззаботный, ничего не подозревающий.
— Жалко, — сказал Бета.
— Что? — спросил Альфа.
— Что мы не можем убить его дважды.
Дельта усмехнулся. Развернулся и пошёл по коридору. Альфа и Бета — за ним. Трое одинаковых шагов. Трое одинаковых мыслей.
Трое, которые уже знали, что сделают завтра.
А за их спинами, в лаборатории, Панталоне всё ещё смеялся — и не знал, что этот смех — последний раз, когда он счастлив не с ними.
