Жених приехал

Вечером они сидели на кухне. Панталоне пил чай и задумчиво поглядывал то на горячий напиток, то на Бету. Сегмент сидел напротив, смотрел, как он греет ладони о керамику. — Расскажи мне о нём, — попросил Панталоне. — О Зандике. Каким он был, когда создавал вас. Бета удивился вопросу — Панталоне никогда не спрашивал об этом. — Он был… моложе, — начал Бета. — У него ещё не было седины. Он смеялся чаще. И боялся — мы чувствовали его страх. Когда создавал первого. — Первым был Альфа? — Нет, — Бета покачал головой. — Первым был я. Панталоне поднял глаза. — Ты? — удивился он. — Ты — не самый младший... — Верно, — Бета усмехнулся — грустно, криво. — А по созданию — первый. Зандик хотел проверить метод на ком-то, кого не жалко. На самом маленьком. На том, кто меньше всего похож на него. — Он назвал тебя Бетой. Вторая буква. — Потому что Альфа был ещё в пробирке, — сказал Бета. — А я уже дышал. Он смотрел на меня и говорил: «Бета, ты мой первый. Самый неудачный. Самый живучий». Панталоне сжал кружку. — Он тебя не любил, — сказал он. — Нет, — Бета не опустил глаза. — Он меня использовал. Но я… я был благодарен. Потому что он дал мне жизнь. Даже такую. Панталоне молчал. Потом поставил кружку на стол, подошёл к Бете, сел рядом. — Можно я тебя кое-как назову? — спросил он. — Как? — Бета напрягся. Панталоне взял его лицо в ладони. Посмотрел в глаза — долго, внимательно. — Дотторе, — сказал он. Бета замер. Не дышал. Это имя. Которое Зандик дал своему первому сегменту. Бете. Тому, кто был первым. Тому, кто выжил. Тому, кого он назвал не греческой буквой — а именем, означающим «доктор». «Творец». «Создатель своих создателей». — Откуда ты… — начал Бета. — Я знал, видел его дневники, пока он был жив, — Панталоне не убрал рук. — Старые, пыльные. Там была запись: «Бета — мой первый сегмент. Я назвал его Дотторе, потому что он будет продолжать моё дело. Он умнее всех. Он опаснее всех. И я боюсь его больше всего». Бета смотрел на него, и в глазах его было что-то, чего Панталоне никогда не видел. Не страх. Не боль. Что-то другое. Чистое, невинное, давно похороненное. — Я не достоин этого имени, — прошептал Бета. — Зандик считал иначе, — ответил Панталоне. — И я тоже. Он наклонился и поцеловал Бету — сам, впервые не отвечая, а выбирая. Долгий, медленный поцелуй, без спешки, без страха. Бета не двигался. Только чувствовал — как губы Панталоне, тёплые, чуть солёные от слёз, прижимаются к его губам. Как дыхание переплетается. Как мир снаружи исчезает. Когда Панталоне отстранился, на глазах у него блестели слёзы. — Ты не он, — сказал Панталоне. — Ты не Зандик. Ты никогда им не станешь. — Я знаю. — Но ты — его первый. Тот, кого он боялся. Тот, кто выжил. И, наверное, поэтому я… почему-то… Он не договорил. Бета обнял его — осторожно, боясь спугнуть. — Не надо говорить, — сказал Бета. — Я подожду. Я умею ждать. Панталоне уткнулся носом в его плечо. — Дотторе, — прошептал он. — Не уходи. — Никогда, — ответил Бета. — Я поклялся ему. И тебе. Они сидели обнявшись в пустом доме, где ещё пахло смертью. За окном темнело. Где-то под старой яблоней спали двое. **** Прошел год. Он пролетел достаточно быстро, чтобы Панталоне понемногу привык к Бете, а срез научился любить. По-новому. Нежно и тихо. Они часто сидели в гостинной и старались жить. Просто, без той боли. Бета читал вслух — старые книги, те, что присылали по почте. Панталоне слушал, положив голову ему на колени. — Дотторе, — позвал он. — Лоне? — Я счастлив, — сказал он. — Ты знаешь? — Знаю, — Бета погладил его по волосам. — Я вижу. — Не каждый день. Но часто. Часто — это уже много. — Это всё, — ответил Бета. — Это и есть жизнь. Панталоне закрыл глаза. — Я не думал, что смогу снова. После всего. — А я знал, — Бета поцеловал его в макушку. — Я всегда знал, что ты сильнее, чем кажешься. — Или слабее, — усмехнулся Панталоне. — Не могу без тебя. — И не надо. Я никуда не уйду. Он замолчал. Ветер завывал за окном. Бета перевернул страницу, собираясь продолжить чтение. — Мой муж, — вдруг сказал Панталоне. Бета замер. Книга застыла в руках. — Что? — Я назвал тебя моим мужем, — Панталоне поднял голову с его коленей, посмотрел в глаза. — Ты не планировал? — Нет, — Панталоне покачал головой. — Просто вырвалось. Как дыхание. Бета отложил книгу, взял его лицо в ладони. — И как? — спросил он. — Не жалеешь? — Нет, — ответил Панталоне. — Ты мой муж. Ты не был им, то ты часть того, кто почти им стал. Зандик был моим мужем. Ты его прямое продолжение. Просто я не говорил. — А теперь говоришь. — Теперь говорю. Бета наклонился, поцеловал его — долго, нежно. Панталоне обнял за шею, прижался. — Мой муж, — повторил он, отстранившись. — Мой Лоне, — ответил Бета. Они сидели так до темноты, пока на небе не зажглись звёзды. Ветер стих. В доме было тепло. Панталоне снова положил голову на колени Беты, закрыл глаза. — Читай дальше, — попросил он. — О чём? — О чём угодно. Лишь бы ты читал. Бета взял книгу, нашёл место, продолжил. Голос был тихим, ровным. Панталоне слушал, улыбаясь в полутьме. Они не говорили больше о муже. Не нужно было. Слово прозвучало. И осталось висеть в воздухе — тёплое, своё, правильное. **** Весной яблоня зацвела. Белые лепестки падали на траву, на крыльцо, на их плечи. Панталоне стоял под деревом, подставив лицо ветру. — Дотторе, — сказал он. — Да? — Спасибо, что не сдался. — Не за что. — Ты сделал меня живым, — Панталоне повернулся к нему. — Сломанным, но живым. — Лучше сломанный, чем мёртвый, — ответил Бета. — Да, — Панталоне кивнул. — Лучше сломанный, чем мёртвый. Он подошёл, обнял Бету, прижался. — Я люблю тебя, Дотторе, — сказал он. — Я люблю тебя, Лоне, — ответил Бета. Они стояли обнявшись под цветущей яблоней. Под той, где покоились три разные жизни. И их жизнь не стала лёгкой. Не стала правильной. Но стала — их. И этого было достаточно.