Злодейка режиссирует ромфант

– Ещё раз. Он замялся. – Для этого пока слишком рано… – Ещё раз. – Но… – Ещё раз. Между ними повисло молчание. – Ещё раз. – Я сейчас вообще молчал. Лео посмотрел на Луизу с чистейшим недоумением. Она, ничуть не смутившись, указала на его ноги. – С самого выхода ты должен быть Ромео. Его первое появление на сцене – одинокий цветок среди веронского хаоса, израненного бесконечной враждой двух семей. Влюблённый, который тянется к запретному. Ромео Монтекки. Тот, кого влечёт к дочери врага. Лицо Лео резко исказилось. Он был Лео Фиер. Не какой-то Монтекки, а наследник огромной империи Фиер. За годы вне дворца он видел немало пьес и успел кое-чему научиться. Актёры так не играли. Исполнить роль – не значит полностью превратиться в другого человека. Обычно актёры опирались на то, что уже было в них самих: редкую красоту, необычные пропорции, маленький рост, исполинскую фигуру. У каждого имелись узнаваемые интонации, привычные позы, отработанные движения. А Луиза требовала невозможного. «Выйди на сцену как Ромео Монтекки, раб». С того дня, как она выложила за него пятьдесят миллионов дерков, прошло десять дней, но его имени она так и не произнесла. Звала то рабом, то коротким «эй, раб», а стоило ему приблизиться, отшатывалась так, будто прикосновение было ей физически неприятно. Единственное объяснение звучало туманно: она терпеть не могла чужих касаний. А теперь ещё и эта нелепая попытка превратить его в актёра. Актёра. Новая форма разврата? Девять лет, проведённых между бегством, рынками и чужими руками, многому научили Лео Фиера. Красивое лицо стало для него проклятием. С четырнадцати лет аристократы всё чаще задерживали на нём взгляды. Дома, где прежде требовалась только грубая работа, внезапно начинали зазывать его внутрь, подальше от чужих глаз. Каждый раз он сбегал. Сам разврат его не пугал. Чтобы выжить, приходилось быть гибким. Настоящая опасность скрывалась в связях. Если кто-нибудь из знати узнает его черты, слухи могут добраться до императора. Именно этого Лео избегал. Он бежал в лес, пытаясь раствориться в глуши, но всё закончилось ещё хуже: его снова схватили и заковали. Пятьдесят миллионов дерков. Он встретился взглядом со своей расточительной покупательницей. Алые глаза блестели. Улыбка сияла. Совершенно безумная. Именно так Лео определил Луизу. Суровые годы, когда приходилось скрывать своё происхождение, научили его одному: безумцами проще всего управлять. Поэтому он решил играть её актёра. На улице его ждала голодная смерть. У торговцев – новая клетка. Луиза Мессена. Имя было знакомо. В детстве он видел её на дворцовых приёмах. Единственная внучка герцога Мессены, связанная клятвой с императорским домом. Тогда она казалась тихой, почти робкой девочкой, но юность сломала её, превратив в печально известную на всю империю наследницу. Заблудшая дочь Мессены. Её мотивы были очевидны. Он готовился к неизбежному с первого дня, когда услышал приказ раздеться. За годы, проведённые вдали от чужой плоти, тело успело отвыкнуть от таких угроз, но выбора всё равно не оставалось. Лео открыл глаза – и обнаружил, что Луиза исчезла. «Вымойся. Тщательно. Очень тщательно. Местных представлений о чистоте недостаточно. Подумай о партнёрше по сцене». На второй день она потребовала только это. Луиза не звала его на ночные свидания и не пыталась нарушить границы. Вместо этого снова и снова подчёркивала: если сцена внушает ему страх, он должен сказать заранее. Ни горечи от принуждения, ни слова «господин». Именно поэтому он стал использовать это обращение при любой возможности. Каждый раз её маска трескалась, и на лице проступало такое глубокое отвращение, что Лео испытывал странное удовлетворение. Пыльная гримаса, вспыхнувшие щёки, резкие отповеди на его дерзости – он наслаждался каждой мелочью. Если продолжать колоть её достаточно долго, внутри Луизы должна вспыхнуть настоящая ярость. Тогда последуют удары или требования. Он бы принял и это. Такова сущность испорченного человека. Сорвать с неё маску, очаровать, использовать и переждать под её защитой. Нужно было лишь терпение. Время, чтобы память империи поблекла, а чужая бдительность ослабла. Время, чтобы сталь Лео нашла открытую сторону трона. Но сначала следовало вытащить наружу желания Луизы. Лео выхватил у неё сценарий. – Начало затянуто. Перейдём сразу к главному месту. Вот сюда. Палец упёрся в сцену у балкона, первую встречу и поцелуй. Губы Луизы лукаво изогнулись. Золотой взгляд на миг встретился с её алым, а потом она двинулась вперёд и поднялась на сцену. Какая дворянка ходит так уверенно и закалывает волосы потёртым пером? Шероховатая, странная Луиза сбивала Лео с толку. Неужели это та самая беда, которую он помнил? – Согласна. Начинаем. Алый взгляд стал острее. Лео задержался, машинально протянув руку к мягкой коже или изгибу тела, но Луиза тут же отскочила в сторону. Мгновение – и она исчезла за кулисами, поднялась наверх и вышла уже на подобие балкона, глядя вниз. Лицо Лео помрачнело. – Почему это… – Ромео. Она подняла взгляд к небу. Из небрежно собранных волос выбились пряди, чёрные волны свободно упали на плечи. Лео поймал себя на том, что смотрит на неё не отрываясь. В этом было странное притяжение. Ни одна дешёвая сцена в таверне не вызывала ничего подобного. Там пьяные грубияны орали, кривлялись и требовали внимания. Здесь же тихий голос Луизы безупречно пересекал пустоту. – Зачем тебе имя Ромео? В её голосе вдруг проступила колючая, ранимая юность. Лео видел Луизу, но поверх неё уже накладывался образ Джульетты. Что за обида оставила такой след в этой душе? – Отрекись от отца. Откажись от имени. Какое чувство могло гореть так яростно? Любопытство настигло Лео внезапно. Взгляд Джульетты – Луизы – опустился вниз, и он застыл. – Или поклянись, что любишь меня, и я больше не буду Капулетти. Луиза едва прикусила губу. Пальцы Лео обожгло напряжением. Сцена изменилась до неузнаваемости. Перед ним была не невинная девушка, вслепую изливающая тайные чувства ночи. Эта Джульетта знала о присутствии возлюбленного и говорила так, будто уже ждала его ответа. «На сцене ты должен быть Ромео Монтекки, раб». И теперь Лео понял. Луиза воплощала Джульетту, перекованную под себя. Не пассивную мечтательницу, притворяющуюся, что ждёт любви. А ту, кто сама протягивает руку и забирает своё чувство. С ней отказ от навязанной помолвки звучал не наивным капризом, а дерзким восстанием. Голова Лео сама собой чуть склонилась. И притяжение Ромео стало ясным. Дело было не только в любви. Это был бунт. Вызов, брошенный дряхлым родам, которые годами питали вражду и заставляли детей жить внутри чужой ненависти. – Я приму это имя вместо тебя. Его голос разрезал тишину. Луиза сияюще улыбнулась. – Наконец-то появилось что-то живое. Свет пробил тень, выдёргивая Лео обратно. Реальность обрушилась резко, почти тревожно. Такое погружение – это и есть актёрская игра? Невероятное ремесло. В своём мире Син Гырим называла это методом. Методическая актёрская игра, популяризированная в Южной Корее через театральные и экранные практики, уходила корнями к системе Станиславского. Актёр должен был не просто изображать правду на сцене, а жить ею – так, чтобы зритель поверил. В этом мире всё было иначе. Декламация. Музыкальность. Хореография. Постановки Шекспира тоже требовали выверенных эффектов: Макбет с жёсткими позами, Джульетта с заранее отточенными жестами. Публика ценила точность, ритм и изящество почти балетного движения. Для некоторых пьес такая условная, яркая манера подходила идеально. Но её постановке требовалось погружение. Размыть границу между Джульеттой и Луизой. Слить Ромео с Лео Фиером. Заставить публику пожалеть юных бунтарей, выступающих против власти старших, а потом невольно перенести это чувство на живых людей перед собой. Может, девочку Мессены тоже просто затянули в герцогские интриги? Разумеется, это было нелепо. Свой хаос Луиза создала собственными руками. Но театр умел творить алхимию. Иллюзия рождала бесконечное милосердие. Помолвленная в девять лет ради политики, рано осиротевшая, выросшая под железной волей деда – всего лишь двадцатидвухлетняя девушка. Достойна ли слезы? Одно такое зерно, посаженное в сознание зрителей, – и люди, выходя из театра, уже не осудят её так легко. Как и рассчитывал Арно, они придут ради скандала, но уйти могут с сочувствием. Это был побочный выигрыш. Главная цель стояла перед ней. Лео Фиер, который прямо сейчас учился становиться Ромео. Будущий создатель трона, чьё лицо должно врезаться в память публики. – Всё ещё слишком рано? Лео моргнул, явно ошеломлённый тем, что она не потребовала начать заново. Я улыбнулась. – Подача чёткая, тембр верный, фразировка острая. Нет нужды. Повисла тишина. – Доказательство простое: стоит тебе нырнуть в роль, и ты быстро взлетаешь. Это моя специальность. Моё видение правило сценой. В Тэхак-ро, Корее, никто не мог оспорить мою власть. Я самодовольно сложила ногу на ногу. – А теперь – ещё раз. ✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦