откровение

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

Дышалось легко и даже свободно. Пульс был ровным. Данила говорил, что приезжает в Мурманск, чтобы успокоиться. Илья подумал: уединение с природой и вправду пойдёт им на пользу. В загородном домике по утрам их ненавязчиво пробуждало волшебное пение птиц, по вечерам — убаюкивали трещание дров и лижущие раскалённый воздух языки пламени. Илья был рад, что Гориллыч вытянул всю компанию на отдых. Было весело и как-то болезненно нежно, душевно. Будто каждый миг, прожитый в эту секунду, уже в следующую становился воспоминанием. Тем, которое никогда не повторишь. Даже если время года сойдётся и время захода солнца, даже если те же люди будут рядом (а это уже невозможно — мы меняемся со скоростью света, быстрей и стремительней комет) — как было секунду назад, уже никогда-никогда не будет. Секунду назад ты был чуть другим. И люди вокруг. Даже небо было окрашено в других тонах. А дата со временем изменилась раз и навсегда. Эта мысль навевала обманчиво-спокойную, вернее, апатичную меланхолию. Она медленно пожирала лёгкие, а с ними — остальные средства для жизни. Оптимист внутри Илюши не мог этого допустить. Он пытался — насильно заставлял себя, втягивая живот в рёбра глубже — наслаждаться каждой секундой. Ведь когда-нибудь, через много-много лет, веков и звёздных галактик, он всё же вспомнит эту секундочку. Ту, когда чувствовал одну донельзя искреннюю и утончённо красивую крупицу счастья. И тот Илья из будущего будет очень-очень рад за Илюшу из настоящего. На рассвете они порой выходили к берегам Баренцева моря. Иногда всей компанией, иногда — крошечными парами, как сейчас Илья с Сашей. Тихо. Холодно, но хорошо. Солнце ещё не взошло, звёзды были видны. — Посмотри, — ткнул пальцем в небо Илья. — Сегодня звёзды ярче, чем вчера. Он кротко улыбнулся и махнул кудряшками в сторону Саши. Тот сидел, сонно моргал. Но взглянув на такого домашнего и родного Илью, не смог сдержать тёплой улыбки в ответ. Они оставили все дела и вышли на свежий воздух. Остальное казалось несерьёзным. Ни игры, которые они то вели, то нет друг с другом. Ни проблемы, когда-то казавшиеся катастрофой и вселявшие панику, а теперь мягко продавленные под этим небом в тундровую почву. Сейчас это не имело значения. А может, и в этом они были не правы. И все их попытки — просто бесполезны. — Я чувствую, как мы отдаляемся, — тихо сказал Ермолаев. Чёрные пряди сверкали смолью под звёздным, но уже светлеющим небом. В глазах отражалось всё и сразу — Сашины глаза никогда не врали. Он смотрел одновременно как самый милый и преданный щенок, и как самый чуткий человек, чувствующий мурашками на коже глубины сердца, души. Илья опустил глаза, начал ковырять ботинком рыхлый снег. — Я тоже, — шепнул вдруг откровенно. — Но не грусти, ведь... всё случается так просто? — хмыкнул неловко, задирая макушку ввысь. Саша смотрел на него расфокусированно и не мог понять: как так — просто? Люди приходят и уходят — это он имел в виду? Да как он... мог? Эти клише так наплевательски обесценивали всё, что они проходили вместе. Бок о бок. Мизинец о мизинец. А этот дурашка сейчас говорил, что так бывает — и ничего страшного? В груди завыла метель, пожирая тепло, вырабатываемое внутренними органами. В ушах зазвенел её серый вой. — Ну да, — вдруг «просто» ухмыльнулся Саша. — В целом, без меня всё будет так же, как со мной. Он засунул ладони глубже в карманы, которые больше не грели. Глаза Ильи всегда улыбались — даже когда внутри он разрывался, морщинки-улыбашки оставались плясать на коже. Он закусил губу, боясь прокусить до крови. Осколки звёзд сорвались с неба фантомно и исчезли… бесполезно. — Саш, ты… ты мне правда очень дорог, — сорвалось с губ откровением. Ермолаев шмыгнул носом — то ли от холода, то ли не сдержался. — Всё нормально, Илюх, — пугающее смирение. — Я всё понимаю. Он обернулся к нему. Солнце плыло вверх, заслоняя лучами звёзды, освещая их уставшие, сонные лица. Между ними тянулась незримая нить. Она становилась то прозрачней, то розовей и ярче. Горло забивалось снежными хлопьями. Корка глубоко-синего льда, покрытая инеем, становилась чётче, рельефней, страшней. Воздух переполнялся свежестью и утренним кофе, хвоей, остаточным откровением. Уголки губ Ильи дрожали. Он хотел сказать так много: от «Да ничего ты не понимаешь, я без тебя не представляю ни одной съёмки, вылазки за город, просто дня!» до «Ты — мой самый страшный секрет, Сань. И я так боюсь разболтать его кому-то — ведь тогда ты точно уйдёшь от меня». Между их лицами мелькнул мизинец. Дрожащий, розоватый от мурманского ветра. Илья не улыбался. Он был предельно серьёзен. И Саша не мог смотреть на него такого — он казался плюшевым медвежонком, которому маленькая девочка нарисовала кривые бровки домиком. Саша смотрел на его мизинец. Выдохнул облако пара — а с ним что-то жаркое, кричащее всем и сразу. Что-то хрупкое и одновременно прочное, как сталь. Он прикрыл веки, которые от недостатка сна казались свинцовыми. Их мизинцы соприкоснулись. Оба сначала отпрянули — как от искорки тока, как от шёлка занавески, как от тупой иголки с узким ушком. Илья загнул мизинец и прижался что есть силы к Сашиному. А Саня продолжал дышать на их мизинцы и думал, что хранить секреты в одиночку — очень тяжело.

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

Казалось, ничего не изменилось. Это крошечное обещание осталось только между ними — как напоминание самим себе, что дороги друг другу. Отпуск подходил к концу, и Илья решил прогуляться один. До Края Земли, петляя тёмными дворами, заснеженными, никем не изведанными тропинками. Мурманск напоминал ему затерянный рай или Снежное королевство из сказок Андерсена. Небо начинало гаснуть — наверное, тоже устало вести вечную войну с самим собой и просто решило изнутри потушить снежной пеной этот ярчайший пожар. И это было видно: Северное сияние сверкало изумрудом, потёртым лиловым и выцветшим лимонным в одной маленькой точке. Илья нашёл так полюбившуюся ему скамейку, стряхнул с неё шерстяной варежкой снежок и начал учиться дышать заново. Он отдыхал душой. Перед ним простиралась гладь Баренцева моря. Где-то вдали мелькали ледоколы, а где-то еле виднелись лунки, которые просверливали рыбаки. Над ним — полночь. Илья думал, что она его утешит, но она оставалась загадочной, безмолвной. Но, может, она могла бы его простить? Послышался хруст — и вмиг переливающаяся через края внутреннего сосуда нежно-приторная тревога. Илья дёрнул головой, посмотрел вниз: еловых ветвей не было, значит, хруст не от них. Он всмотрелся вперёд, на рыбацкий бревенчатый пирс, который едва издалека освещал маяк. Недалеко от него хруст повторился. Илья заметил, как в некоторых местах лёд становился синим — будто за коркой мелькал чей-то силуэт. Душа остановила времяисчисление. Но потом упавшая звезда прострелила правый висок — и заледеневшие ступни Ильи бросились туда. Саша ушёл из домика и так и не вернулся. Илья не знал, что это был Саша. Просто не мог. Но он чувствовал — своим синеватым, как автомобильное нитро, нутром, шестым чувством, хотя не был кошкой. Он поскользнулся на мостике и почти свалился. Во льду зияла треснувшая пропасть. Трещины расходились острыми геометрическими загогулинами. Она была размером с человека, который прыгнул бы солдатиком в бассейн. Илья, не думая, снял тяжёлую утеплённую одежду, оставшись почти догола. Северное сияние прожигало его тело, как софиты, он ёжился от дикого мороза. Но, собрав волю воедино, нырнул в прорубь. Открывать глаза под водой было странно и не по себе: вроде и чувствуешь всю эту водную, жидкую муть, а вроде и видишь всё. Просто будто со зрением минус шесть и без очков. Он разгонял предплечьями пугающую синеву и вскоре нащупал чьё-то почти безжизненное тело. Схватил его под подмышки, пытаясь совладать с чувствами и потребностью в воздухе. Ноги отталкивались от пустоты — пугающе ощутимой, тяжёлой, труднодоступной. Илья задрал макушку ввысь и вдруг увидел свет. Оглушительный вдох — как у утопающего, только что увидевшего Райские врата Эдема — разорвал идиллистическую тишину в клочья. Илья задрожал как осиновый лист и понёс безвольного Сашу до скамейки. Босыми ступнями хрустел снег этой одинокой Антарктиды, но он терпел. Саша был тяжёлым, да и сам Илья перенервничал — потому на лодыжках Ермолаева уже виднелись бледно-зеленоватые синяки. Илья аккуратно, как хрустальную статуэтку, усадил его на скамейку, сам побежал за вещами — холодно было до смерти. Осталась только куртка. Хорошая, дорогая, с утеплённым ворсом изнутри и мягким мехом снаружи. Она быстро согревала. Илья подбежал к скамейке, садясь бедро о бедро с Сашей, и, дрожа, накинул на него свою куртку. На тёмных ресницах замерзали причудливые сосульки, которые тут же покрывались инеем — как в стихах Пушкина. Обрывки туч по ветру плыли над городами, легко прощаясь с их мокрыми головами. А ответы? Ответов они никогда не давали. Саша дышал — учащённо, слабо. Кожа приобрела нездоровую, страшную бледность. Только по щеке текла кровь — наверное, от острого угла льда. Илья синими пальцами размазал её ещё сильнее. Глаза Саши были прикрыты, но ресницы дрожали. Илья притянул его макушку к себе, взяв всю левую часть в свои одеревеневшие ладони. — Скоро тьма отступит, — прошептал дрожащими губами в оглохшее наполовину ухо. — Глупый, Саша. Во тьме утопал берег. Саня, словно в сонном бреду, боялся верить, судорожно вздохнул и обессиленно уронил макушку-льдинку к его плечу. Тяжесть и одурманивающее тепло куртки Ильи забирали все силы. — Я... — едва слышный хрип утопающего. — Я хочу домой, Илюш, — прошептал он. Илья инстинктивно прижался к крупицам Сашиного тепла, видя лишь размытые мазки Северного сияния и падающих звёзд. — Я тоже, Сань, — улыбнулся криво, находя мизинец в кармане куртки. — Я тоже. Саша думал, что когда-нибудь исчезнут страны, убийцы и тираны. Что когда-нибудь границы станут былью, а стены — странной пылью. Илья думал, что когда-нибудь, наверное, с его губ всё же сорвётся слово. И, может, когда-нибудь они полюбят ещё сильнее и чище. «Слышишь, Сань? Ты слышишь?», — вопрошал внутри Илья, вслушиваясь в раскаты грома вдали. Тёмный силуэт птицы пронёсся прямо над их головами. Низко, к дождю. Они должны быть дома. Но... им больше нечего бояться. Ведь когда-нибудь тьма и вправду отступит.