откровение

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

Компьютеры гудели, как медицинские холодильники. Проводка кипела, искрясь изнутри, посылая жужжащие вибрации под подушечки пальцев. Волнение с усталостью смешалось где-то под волосками, которые встали дыбом по изнеможённой коже. В офисе было душно. По вискам Ильи тёк липкий пот. Он отъехал назад на кресле с колёсиками — шаркнул так, что зацепил слегка обуглившийся линолеум. Окна были зашторены, и единственный свет исходил от мониторов — холодный, голубоватый, безжизненный. Он принялся массировать разгорячённую кожу головы — под ногти запрыгивали непослушные кудри, которые сейчас казались страшнющим гнездом. На нём всё ещё был официальный пиджак, когда-то белая футболка и чёрные давящие брюки. Галстук валялся на соседнем стуле — Илья скинул его ещё час назад, но легче не стало. Его гиперактивность, которая плескалась теперь через края в этой маниакальной фазе, наказала его — втянула плавно мысль о том, что переодеваться незачем. Что можно решить все вопросы за час: аренда аквапарка для новых пряток, организация футбольного матча, Каролинин список продуктов на ужин. Он вписал всё в расписание, разложил по часам, но тело сказало «нет» ещё на втором пункте. Какое несчастье — Илья не был святым. Он согнул руки в локтях, сложив их на рабочем столе в подобие подушки, и прижался левой щекой. Ткань мокрой рубашки отпечатывалась розовым следом — Илья это чувствовал. Где-то на периферии гудел принтер, выплёвывая никому не нужные бумаги. Тикали часы на стене. Илья слышал каждую секунду. Глаза закрывались, посылая в разум обрывки снов. То, как они с Сашей (почему с ним?) встречают рассвет на берегу реки. Они допивают красное вино, а потом идут спать — и так естественно, так гармонично, так... по-настоящему. В этом сне не было слов. Только тепло ладони на затылке и дыхание в подушку. Это море заполняло все дыры на теле и изнутри — его соль не шипела, пенясь на ранах. Она заживляла. Каким-то чудом, но заживляла. А потом сон кончился. Илья почувствовал, как сердце захватили тисками — неожиданно, сильно. Клешни, нет, не клешни — что-то более живое, более липкое. Живот втянулся в рёбра, на лице отобразился страх и непонимание. Он не знал, чего именно боится. Всего. Ничего. Того, что сейчас лопнет проводка в голове, и он перестанет быть. Голова затрещала, будто разрываясь по швам. Пальцы задрожали — мелко, противно, — но на каком-то автоматизме потянулись к телефону. Он не хотел умирать от чувства вины и страха не написать больше в жизни ни строчки. Экран горел, но пальцы не слушались. Телефон упал — глухой удар о линолеум. Не разбился. Илья выдохнул, но не от облегчения. Дверь на магните отворилась. В офис зашли парни — Парадеевич, Данила, Фрама. С удовлетворёнными улыбками, смеясь чему-то своему. Свет из коридора ударил в глаза — Илья зажмурился на секунду, а когда открыл, уже улыбался. Скулы заболели от этой улыбки. — Эй, бургер, — Саша начал подходить к нему хитро, петляя зигзагами между стульями. — Ты чего тут спишь? Он нагнулся — близко, слишком близко — с игривой улыбкой, глядя на раскрасневшееся лицо Ильи. Их взгляды встретились. Илья просто пялился на него в ответ — не мог отвести глаза, не мог сказать ни слова. В очередной раз не понимая, почему парни продолжают шутить про его вес, если он похудел. Если он вообще себя почти не видит в зеркале. Саша прикусил щеку изнутри — дёрнулся, как от боли. Словно тут же пожалел о тупой шутке. Его глаза пробежали по лицу Ильи — слишком быстро, слишком тревожно. И он протянул ему синюю бутылку чая. С японской этикеткой. С рисом. Жасминовый. — На, просыпайся. Погладил по плечу — коротко, но весомо. Илья почувствовал тепло даже через ткань пиджака. Саша задержал ладонь на секунду дольше, чем нужно для простого жеста. А потом убрал и вернулся на пуфики к парням. Илья смотрел на бутылку. Руки не поднимались. Он перевёл воспалённые глаза на Сашу. Чёрная чёлка лезла в его холодные, небесно-голубые глаза. Губы казались зимней вишней — покрытой инеем. Скулы разрезали шёлк, как мачете. Илья смотрел и не мог надышаться. И не мог понять — отчего так больно. «Хотя бы чисто теоретически будем ли мы с тобой когда-нибудь счастливы?» — зашептал сбивчиво внутренний голос, сдерживая животный крик. — «Чувствовать себя уверенно, выглядеть красивыми и сильными?». Он спрашивал Сашу. Но тот смеялся с Данилой — запрокинул голову, обнажил шею, и смех был оглушительно громким. Он не слышал. Или делал вид. Илья не знал, что хуже. «Нас ожидает какое-то будущее? Или только боль, тоска и отчаяние?». Голова кружилась. Мониторы мерцали. Гул компьютеров превращался в один сплошной звук — как в самолёте при турбуленции. Мир казался огромным, но побеждённым. А сам Илья — безбожно маленьким и жалким. Наверное, Саша разлюбил бы его, глядя в эту пустоту перед собой постоянно. Наверное, уже разлюбил. Если вообще когда-то… Шёлковый шарфик валялся на тумбочке — под столом, в углу, который никто не видел. Илья нащупал его пальцами ног, потянул к себе, сжал в кулаке. Ткань была холодной, скользкой, безразличной. И она шептала: «Ты обречён».

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

Выходить на улицу было сродни полёту в космос. Илья держал лицо. Дежурную улыбку. Даже голос — когда кто-то обращался к нему. Но с каждой минутой становилось тяжелее дышать. Воздух в Москве был густым, выхлопным и чужим. Они остановились под фонарным столбом — перед станцией метро. Парни болтали о чём-то своём: кто-то кого-то подколол, кто-то обещал завтра созвониться. Илья бросил попытки различать слова. Просто кивал, смеялся, когда все остальные смеялись. И ждал, когда этот кошмар закончится. Саша болтался рядом — полушаг вправо, полушаг влево, — но его глаза постоянно бегали по лицу Ильи. Короткие взгляды. Вопросы, которые он не задавал. Илья чувствовал их кожей. — Ну ладно, всё, мы пошли, — сказал вдруг Саша — плавно, в паузе, когда все замолчали, задумавшись на миг о своём. Все согласно закивали. Пожали руки. Кто-то хлопнул Илью по спине — тот не вздрогнул, но внутри всё сжалось. А потом Саша с Ильёй двинулись вперёд. Им было по пути. Ступеньки в метро казались мармеладными лужами. Стены — размытым призраком. Потолок уходил в небо, которое почему-то тяжело висело над ними, давя на плечи. Эскалатор гудел, как компьютер в офисе. Илья держался за поручень, но рука скользила. — Ты чего? — спросил Саша. Как обычно. Спокойно. Почти безразлично. Но его пальцы сжались на локте Ильи — крепче, чем нужно. Они спускались вниз. То ли медленно, то ли быстро, то ли с перебежками — Илья потерял чувство такта и времени. А Сашу он и вовсе потерял из виду — толпа разорвала их, а потом сомкнулась обратно. Голос Саши исчезал в прозрачных стенах, не пропуская воздуха. — Не знаю, — дежурно ответил Илья. Ведь у него всё в порядке. — Не знаю, будем ли мы когда-нибудь счастливы. Хотя бы чисто теоретически. Язык заплетался. Бил, как полудохлая рыба, об нёбо. Кадык не пропускал слюну. Горло сжималось. — Илюш... — Саша шагнул ближе. Его голос стал тише — почти шёпотом. Стены повторяли за ним: «Илюш...» Илья хотел что-то ещё сказать. Наверное, что-то вроде: «Держи мою руку крепче, пожалуйста, меня уносит». Но авитаминоз давал о себе знать. Лёгочная недостаточность смахивала жизнь, как чудо-пером. Он не знал, говорит ли вслух или уже нет. Под ногами почему-то валялись земляника и гвозди. Кто их уронил? Илья смотрел вниз, но не видел ничего, кроме серой плитки. Сознание терялось стремительно. А с ним — пульс, осмысленность, личность. Оставались только кожа да кости. Он двигался наощупь — не разбирая, что чувствует. Казалось, он вовсе лежит в коме, и всё вокруг — сплошная предсмертная галлюцинация. Метро, Саша, свет, ступеньки — неважно. Всё неважно. А Саша нёс его. Не физически — но шёл рядом, плечом к плечу, и его рука лежала на пояснице Ильи, направляла, не давала упасть в этот мармелад. Он надеялся вытащить их из этой бани. Из этого ада, который никто не видел. — Пожалуйста, не волнуйся, я знаю дорогу... — К берегу, — мычал Илья. Губы не слушались. Но Саша услышал. Мышцы на плечах Саши сжались — словно зрачки при попадании света. Илья видел это. Неужели он тоже встречал рассвет на берегу реки? Неужели? Неужели не один? Под ногами мешались шпицы и чихуахуа — маленькие, злые, лающие. Саша со злости уже готов был засунуть их в глотку Илье, лишь бы тот не мучал себя так. Не дышал так тяжело. Не смотрел в никуда. Но он ничего не мог сделать — только вести дальше. Только не отпускать. И самое страшное и прекрасное — это то, что всё в их руках.