откровение

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

Саша тихо перебирал струны. Он не трогал бас — боялся разрушить миг, состоявший из шелеста падающих лепестков цветущей вишни на прогретую майской ночью землю. Они напоминали ему крылья бабочек и фей. Небо окрашивалось в нежно-розовые тона — словно кто-то нацепил им с Ильёй на глаза розовые очки-сердечки, сквозь призму которых мир казался совсем не враждебным. В душе теплилось что-то тёплое, но в то же время незамедлительно ускользающее. Как робкое «да» на предложение руки и сердца, как самое сокровенное желание на день рождения, когда огоньки свечей согревают щёки, как первое и вечное «я люблю тебя». Илья надел свою любимую соломенную панаму и теперь в действительности казался персонажем из мультика — не только добрым Луффи из Ван Пис, но и просто каким-то собирательным образом из самых улыбчивых и уютных. Они сидели на белой лавочке где-то высоко в горах. Япония спала. Их души тоже, но глаза почему-то всё никак не закрывались. Наверное, потому что таких моментов становилось всё меньше. Саша плавно остановился, и звук третьей струны разлился воздухом, наполненным солнцем, небом и землёй. Этот воздушный шар повис в атмосфере. Илья повернул к нему голову, поправляя сонно панамку. И подарил улыбку — такую крошечную, тихую, милую. Саше. На восходе солнца — Саше. Он медленно моргнул, переводя взгляд вниз — под лавочку, где теплились полевые цветы. Их лепестки и стебельки кружились в микровихре этого особенно тёплого мая. Илья, не думая, нагнулся и сорвал осторожно парочку. Немофила — детские голубые глазки. Примула — насыщенный фиолетовый. Шибазакура — розовый мох, невесомый, как облако. Импровизированный букетик получился неаккуратным и непричёсанным. Илья пригладил его подушечками пальцев — будто мысленно просил прощения за грубость, просил быть мягче и красивее ради одного очень дорогого ему человека. Он повернулся к Саше. Тот бездумно блуждал глазами по грифу гитары, но всё его тело словно ждало чего-то — замерло в утреннем тумане. Илья начал тихо щипать лепестки. Небесно-голубые, пурпурные, малиновые — все они оказывались в тёмных волосах. Опускались медленно, кружась в последнем танце, и застывали на охлаждённой туманом макушке. Саша зажмурился. Резко выдохнул весь воздух из лёгких — будто боялся, что это сон. Было щекотно. Волшебно. И правда — очень, очень приятно. Илья улыбнулся, наблюдая, как лепестки путаются в Сашиных прядях, и только потом опустил голые стебельки на землю. Вдали послышалось блеяние. Парни синхронно обернулись и заметили вдали стадо пушистых белых овечек. Их шёрстка сверкающе переливалась на первых лучах девственного и невинного солнца. — Забавные, — улыбнулся Илья, клюя носом, и опустил голые стебельки на землю. Безобидные животные шли за пастушкой — маленькой девочкой с герлыгой. Русые волосы были растрёпанно заплетены в две косички. Длинное, лёгкое, светлое платье развевалось на прохладном ветерке. Некоторые барашки толпились, уже жуя зелень, которая всё ещё охраняла сон капель росы. Они были почти незаметны из-за утреннего таинственного тумана, укрывшего верхушку горы от всех ненастий. Одна особенно голодная овечка начала мять подол платья, и девочка, тихо смеясь, погладила её по лбу. Пастушка выпрямилась и заметила парней. В них она тут же различила... не иностранцев. Души, связанные чем-то большим, чем просто этот миг. Она удивлённо выдохнула, не сумев скрыть тихий, прямо волшебный восторг. Приложила ладонь к груди, слегка наклонила голову. Илья улыбнулся ей и помахал рукой. А Саша просто продолжил смотреть. Девочка улыбнулась в ответ — и перевела взгляд на тёмную макушку, усыпанную разноцветными лепестками. Улыбнулась ещё шире. И повела стадо дальше. Их место вновь накрыла спасительная тишина. — Илюш, — тихо позвал его Саша, перевернув гитару. — М? — тот согнул колено, обнял его, устроив щёку на тёплой штанине. — Я люблю тебя. Это признание он выдохнул в предрассветную тишину грёз и чистой зелени. Его мгновенно растворила атмосфера неба, граничившего с космосом. Илья дышал, но теперь, кажется, менее осознанно. «Нет, это... неправда. Скажи, что ты соврал мне», — разлетался внутренний голос об стенки разума, дробясь на несколько мелких с разной тональностью. Илья молчал, продолжая смотреть на Сашу. А по Сашиной щеке прокатилась невинная слеза — такая хрупкая, недосягаемая, как осколок звёздочки. «Что он... плачет? Но это же не про него. Боже, что я... что мы наделали», — Илья и не заметил, как стал отчётливее слышать запах металла от протёртых струн. Саша водил по ним, переживая. «Может, возьмёшь свои слова обратно? Саш, скажи, что просто хотел рассмешить меня», — неслось отчаяние по крови. Илья не понял, когда отзеркалил слезу Саши. — Я не хотел, чтобы сегодня что-то менялось, — в итоге прохрипел откровенно. Саша тут же мелко вздрогнул — незаметно для всех, но не для Ильи, — и сжал корпус гитары чуть сильнее. — Саш, — мягко окликнул его Илья. — Саш, я тоже люблю тебя. Цветастая макушка с тёмными волосами вздрогнула — как от мелкого солнечного удара или стрелы Амура — и тут же взметнулась в его направлении. Прозрачная вода текла, сливаясь с цветом его кожи. Илья пожалел, что слишком близко принимал состояние этого человека к сердцу: он сам начал плакать сильнее. — Но я не хочу этого, — прошептал одними губами. Почему-то в нос пробились масла ладана и кардамона. Тоненькими нитями они пролезли в эпицентр катастрофы Саши и вдохнули в него спокойствие, которое бывает после долгих лет жизни без близкого человека. Когда сказки и сны о том, что он просто улетел в другую страну и забыл включить телефон, становились мягче, расплывчатей и успокаивающе. Когда все слёзы, что текли из-за него, вдруг высохли — как цветы на могиле их любви. Любви ли? Илья не знал, правильно ли поступил, предложив майские каникулы в Японии. Всю ночь в очередном рейсе в самолёте — может, им стоило сказать друг другу приятную ложь? Он так не хотел доводить его до слёз... Лучше б им неведом был полёт. — Почему? — выдохнул едва слышно Саша, растерянно бегая по округлому лицу Ильи. Тот разглядывал в ответ такие родные и любимые черты — те, что он различил бы даже слепым и в полной темноте. — Потому что в другой жизни мы счастливы, — всхлипнул вдруг Илья, тут же пряча лицо в рукаве красной кофты. Всхлипнул, потому что Саша всегда дарил ему улыбку. Даже когда сам хотел умереть. А Илья так старался быть похожим на него — просто сильным. Они теряли самообладание на восходе — Саша печально улыбнулся этой мысли. Моргнул, замерев всем телом, и только потом тихо выдохнул. Отложил гитару наземь, подвинулся на скрипучей лавочке к Илье. И просто прижался к нему — удерживая его душу здесь, на горе, в Японии. Эта эфемерность была масляной, духовной и болезненно искренней. Саша так не хотел его терять. Илья, всё ещё прячась, прижался к нему — как тактильный лемур. Каждый миллиметр кожи и соприкасаемой ткани дарил ни с чем не сравнимое спокойствие. И чувство, что ты дома. Саша, всё шмыгая носом, начал неосознанно покачиваться: его внутренний стержень дал трещину и не смог устоять под этим майским ветром. Илья неудобно двинулся в его руках и смазанно коснулся губами уха: — И никакие твои поступки и слова, — вздохнул рвано, — не избавят меня от этой любви к тебе. Нежно-розовые лепестки сакуры колыхнулись и упали, покатившись по заснеженному склону вниз. Что-то разрушилось и шатко выстроилось обратно — в этой эфемерности на двоих.