откровение

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

Лёгкий, белоснежный халат холодил плечи Ильи — как крыши домов, что дрожали под тяжестью дней. По позвоночнику — прямо в центр спинного мозга — бежал табун мурашек, стадо облачных овец, которых пас небесный пастух, и они топтали его изнутри, не давая дышать ровно. Черника осталась долгим послевкусием на языке — от йогурта, который он купил Саше когда-то давно, в другой жизни. Илья надавил на ручку двери, чувствуя, как металл холодит кожу. Врачи разрешили ему побыть с Сашей наедине — сердце снова функционировало, в лёгкие поступал воздух. Кислородная маска слегка придавливала бинт, перемотанный на всю голову — теперь и вовсе без волос, ведь иначе операция не прошла бы. Данные были в норме и обещали спокойную ночь. Когда дверь закрылась, окружающий мир отсекся. Всё, что он в себе держал — кислород с азотом, медицинский спирт, пыль больничных коридоров, далёкие всхлипы со смертельной дозой чужого горя, — осталось снаружи. Тишина накрыла его с головой, и Илья почувствовал, как она давит на уши. Он ещё с минуту сжимал металлическую ручку, которая холодила и без того онемевшие пальцы — и заново открывал для себя Сашу. Теперь он стал неузнаваем. Веки скрыли глаза, и Илья не мог понять, что на душе у Саши. Белый бинт со страшными, кровавыми разводами скрывал голову — которую Илья так любил гладить. Нос скрывался под бледно-зелёным пластиком, без которого Ермолаев сейчас не мог дышать. От этого губы — и без того бледные — сжались в слишком равнодушную полоску. Илья чувствовал камень в горле. Не проглотить. Не выплюнуть. Он пробовал на вкус эластичность его горла, и от этого становилось только хуже. Ручка мокро сдалась, когда Илья отпустил её. Он подошёл ближе, боясь, что сделает только хуже. У кушетки стоял стул — маленький, с наклейками безобидных мишек на спинке. Наверное, из детского отделения. Илья медленно перевёл на него взгляд, но в голову прокрались другие ассоциации — не про детей, не про больницу. Саша. Санечка. Такой маленький и уязвимый. Илья подумал о маленьком Санечке, который, наверное, плакал от боли и страха. О маленьком Санечке, которого Илья обидел, расстроил и подвёл — не сумев заменить материнское тепло. Какую-то особенно нежную, трепетную любовь, которую заслуживает каждый ребёнок на свете. Он думал о том, что цена секретов была неоправданно велика — он чуть не потерял лучшего друга. Нет, не так. Он чуть не потерял брата, но от другой матери. Родственную душу, от сердца которой тянулись тоненькие нити к его собственному. Близкого и так горячо любимого человека. Илья проебался. Фатально. Бесповоротно. И его чувствам не было оправданий. Он осел почти безжизненно на стул, опустил голову — виновато, безумно виновато — и вдавил локти в бёдра. Пальцы зарылись в растрёпанные пряди, оставляя между ними спутанные клочки волос. Белки наливались кровью, пытаясь разделить этот стыд с щеками, которые Саша любил так сильно, что однажды признался в этом на стриме. От этих мыслей становилось хуже. Сдерживаться — невыносимей. — Сань, — прошептал он пугливо, почти беззвучно. — Сань, я тут, я с тобой. Он приподнял глаза и посмотрел в пространство перед собой — и увидел только белое. Ослепительно, ненавистно белое: простыни, подол халата, больничное одеяло. Где-то под этим ужасным белым скрывались ноги Саши. Он ненавидел качать их в спортзале, ненавидел бегать, предпочитая технику, мотоциклы. Господи, чем они думали, когда дарили ему эту несчастную Ямаху? Неужели они и были виной всему? Или нет: Илья, который подарил впридачу перчатки, как бы сильнее настаивая, чтобы Саша катался? А, может, не в деньгах была вина? А в них самих. Не в тех копиях, которые, даже неизвестно, блуждали ли вообще по звёздам в бескрайнем космосе — а именно в этих Саше и Илье. Настоящих. Живых. Ошибающихся. Может, стоило один раз стать плохим, похулиганить, перестать быть «правильным» — и уйти с Сашей? А, может, не стоило вообще его знать — и никогда-никогда не знакомиться с этим... С этой невозможно красивой душой, у которой — Илья видел! — небесно-голубые крылья с крупными маховыми перьями со звёздчатыми кончиками и млечной пылью между тоненькими складками. Почему их души лишились спокойного сна? Илья вцепился в больничное одеяло, которое всё ещё пахло прошедшей мимо смертью и стерильными, металлическими приборами. Его тело решило за него: а когда Илья прогнулся в спине и повернул голову щекой к кушетке, в моменте окоченел. Тело то двигалось ниже, как примагниченное, то он заставлял его остановиться вновь, давая себе хоть секунду этого быстротечного времени на раздумья. А потом... Потом он сдался — мощённые стены его внутренней, Афинской крепости вдруг с крахом рухнули — и он, как никогда раньше, аккуратно прижался щекой к кушетке, чувствуя сквозь тонкую ткань едва тёплое бедро Саши. Он не мог закрыть глаза. Сегодня — точно нет. Он смотрел на слабо вздымающуюся грудную клетку, на кадык, который впервые стоял на месте и не двигался. Смотрел на трубки, провода, приборы, которые бесили своим безразличием. Как им могло быть всё равно? Как Солнце могло крутиться и дальше вокруг Земного шара?! В этой жизни — в этой версии Вселенной — его родной, ужасно любимый Саша чуть не умер! Илья не сразу заметил, как белые пятна на одеяле стали ощутимее и влажнее. Не заметил, как его обессиленная рука сама потянулась вперёд. Он дотронулся до Сашиного мизинца — тем, что лежал мёртвым грузом 200. Поднял его крупицами оставшейся силы — и приобнял Сашин палец. Получилась малюсенькая петелька, сцепление, замочек — который никакой водой разлить нельзя было. Это прикосновение спасало и держало плачущего от переизбытка переживаний Илью. — Сань, — продолжал шептать он, пытаясь не всхлипывать слишком громко. — Помнишь, как в Дубае ты увидел нашу фотографию? В моём кошельке. Когда я накурился этим воздухом. — Он шмыгнул сдавленно. — Но ты не знал, что там было ещё кое-что. Он еле приподнялся, вернувшись в сидячее положение. Метнул ладонь в карман халата — но другую так и не отпустил, всё сжимал Сашин мизинец. Выудил кошелёк. Запах кожи слегка отрезвил. Кнопка отсоединилась. Илья пригладил загнувшийся уголок фотографии и достал её. За ней лежал маленький клочок бумаги в клетку. Как будто тот, кто писал её, слишком импульсивно решился на откровение — вырвал из рабочего блокнота, нацарапал почти кончившейся ручкой мысль, которая гложила изнутри, и убрал, не перечитывая. Илья и вправду никогда не перечитывал её. Просто когда-то сложил втрое и нарисовал дебильное сердечко чёрными чернилами. — Я написал её четыре года назад, — сказал он тихо. — И я совру, если скажу, что забыл её содержание. Но я писал не для себя. — Он медленно потянулся к прикроватной тумбочке. — Она всегда была только для тебя. И я хочу, чтобы ты прочитал её в этой жизни. Не в другой. Он криво улыбнулся и оставил записку на тумбочке — там, где Саша обязательно увидит её, когда проснётся. Илья смотрел в никуда. Слышал стук копыт — как будто тот, кому нечего ждать, уже сел в седло и умчался прочь. Их не догнать. Уже не догнать. Но всадники не помешают Саше уснуть. Не потревожат его сон. Он снова — по дурацкой привычке, по наивной надежде — пригладил, чуть сильнее сжал мизинец, пытаясь подарить Саше колыбельную, не требующую громких слов. В ответ его встретило микродвижение мизинца. Губы дрогнули в улыбке — и тут же упали вниз. Всё его округлое лицо исказилось, и тишину разорвал оглушительный всхлип. Он уткнулся носом в простыни, плача навзрыд — впервые за долгое время позволяя себе быть слабым. Саша слушал его. Из закрытых глаз текли слёзы — и они были солёными, горячими, живыми. За стеклом, в коридоре, стояли две фигуры. Кира и Каролина. Они не заходили. Просто смотрели, как Илья плачет над Сашей, как его плечи вздрагивают, как он сжимает его мизинец и не отпускает. Кира держала Каролину за руку. Их слёзы смешивались, их дыхание было одним на двоих. Они видели, как их парни — их мужчины — разрушаются и собираются заново в этой тихой, пустой палате. Внутри Саша слушал его. Каждое слово. И знал — даже сквозь сон, даже сквозь эту тягучую темноту — что он не один. Что Илья никогда его не отпустит. За окнами начинался новый день. Небо серело, а затем розовело, наливаясь первым утренним светом. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в шторах, ложились на пол и поднимались выше — к кровати, к прикроватной тумбочке, к скомканному клочку бумаги. Илья знал его наизусть. Каждое слово. Каждую букву. Каждый изгиб шариковой ручки на этом листе, вырванном из блокнота четыре года назад. Он помнил его вместе со слезами, болью и ужасом, которые они пережили — вместе. И которые теперь оставались здесь, в этой тихой палате.

«Ты — мой самый страшный секрет, Сань. И если когда-нибудь прочитаешь это... то знай: мы были счастливы. По-настоящему. Так, как бывают счастливы либо никогда, либо раз в жизни.

Я люблю тебя.

Только никому не говори. И помни: в другой жизни я всегда выбирал тебя».