Старый добрый виски с колой

Первое, что с размаху вмазало по рецепторам и вышвырнуло Морти обратно в реальность — вкус. Едкий перегар. Въедливый пепел, скрипящий на эмали. Железистая нотка собственной крови из разбитой губы. И все это намертво спаяно с той самой солоноватой, кислотной горечью, от которой сводило челюсти. Потому что она до одури напоминала фантомный вкус чужого рта. Рта, к которому он, будь хоть на каплю в здравом уме, никогда не должен был приближаться. Того самого рта, который плевал на любую дистанцию, орал в упор, щедро окатывал Морти бешеной слюной вперемешку с отборным матом то в лицо, то, блядь, Господи прости, прямо на язык. Рта, от которого вечно разило резким сивушным душком, ставшим для Морти чем-то вроде удушливого одеяла. Оно накрывало с головой, прогревало до самых костей и всегда оказывалось рядом — за секунду до того, как начинался тотальный, кровавый пиздец. Это был тот рот, чьи тонкие, обветренные губы кривились в ухмылке — старой, въевшейся в память, до тика знакомой. Так он скалился в лицо Морти последние четыре года, бесконечно испытывая его на прочность. А Морти не ломался. Он просто позволил этому рту поглотить себя целиком. Морти растворился в нем без остатка — и Рик стал для него всем. Его Богом: когда нужно было верить его благословение жгло, но давало силы. Его Дьяволом: когда боль становилась невыносимой, когти вонзались глубже, напоминая о цене этой связи. И его любовью — необъятной, как космос, бесконечной, как боль, размером с целую жизнь, которую он теперь не мог представить иначе. Морти тяжело сглотнул, пытаясь протолкнуть эту горечь. Вязкий привкус был настолько осязаемым, что его передернуло. Слишком близко. Слишком живо. Мозг с пробуксовкой отскребал липкий сон от реальности. Пара ударов сердца — и вселенная наконец встала на свои места. Пришло холодное, отрезвляющее понимание: просто так вышло. Они жрали одно и то же месиво за столом, вливали в себя одну и ту же сивуху перед теликом и дышали одним и тем же спертым воздухом, плотно запертые в побитой жестяной банке на самом краю вселенной. Никакого «чужого» здесь нет. Все здесь — свое, до боли родное. Это был его собственный перегар от их общего вискаря. Его солоноватая кровь из прокушенной в замесе щеки. Его кислый налет после двенадцатичасового марафона на выживание. И его личная, влажная фантазия. Опять этот чертов сон. Морти замер. Никаких резких движений, никакого приступа паники. Он просто сильнее вжался в засаленную подушку, плотнее прикрыл веки и методично, по счету, выровнял дыхание. Раньше все ощущалось иначе. В четырнадцать он запирался в тесной душевой, сдирая кожу жесткой мочалкой, отчаянно пытаясь выжечь из головы эти мысли до жгучих красных полос. До визгливой истерики. В пятнадцать лет он тупо и жалко выл в подушку, ненавидя свою больную, упрямую башку. Ненавидя то, как спокойно Рик дрых в гараже — даже не подозревая, что где‑то наверху бьется в агонии мальчик, которого никто не слышит. В шестнадцать — просыпался со стояком и липким стыдом, вжимаясь в матрас, как в последний окоп. Морти знал: если Рик однажды узнает, то просто заменит его. Без пафоса. Прямо между глотками пойла. И этот животный страх разоблачения скручивал внутренности похлеще любого кошмара. А в семнадцать — он просто механически, со злой, тупой скукой кончал под одеялом. И сразу после, пустой как выжатый лимон, спускался на кухню давиться сухими хлопьями. Чтобы тупо были силы на новые приключения, которые вновь вывернут его наизнанку. Больше не было ни истерик, ни слез, ни попыток выскрести себя из собственной кожи. Морти вырос. Выжил. Понял, как уживаться с чудовищами: и с теми, что рвали его снаружи, и с теми, что намертво, до мяса, грызли изнутри. Понял, что сдаваться им — это тоже своего рода сделка. Циничная, но эффективная. И, если быть до конца честным, по-своему — единственная. Сейчас ему восемнадцать. За спиной — груда трупов, выжженные миры и тысячи часов в холодном вакууме. В блокноте у Вонг — «стокгольмский синдром» и «тяжелое ПТСР». А на языке из того самого рта, что когда-то орал на него лишь матом, теперь — дежурные лекции про «сбой биохимии» и «извращенный механизм адаптации». Ну а во сне снова крутили дешевый блокбастер. Пляж, багровое небо, кишки федералов разлетаются кровавым конфетти под визжащий гул плазмы. Мир рвется в клочья, ударная волна выбивает из легких остатки кислорода, а потом — бац. Рик выдергивает его прямо из эпицентра, отшвыривает раскаленный дробаш, падает на колени в кровавое месиво и впечатывается в его губы с такой дикой, животной жаждой, будто они оба давным-давно этого хотели, но ждали именно такого дерьмового момента, чтобы перестать врать, что им нужен кто-то, кроме друг друга. А между рваными вдохами, когда они оба, задыхаясь, пытаются оторваться друг от друга, Рик вдруг выплевывает, срываясь на хриплый, судорожный шепот, самую несусветную чушь про… Любовь. Ага, блядь. Рик Санчез и слово на букву «Л». Самая абсурдная сказка во всей мультивселенной. Она тут же вдребезги разбилась о холодную тишину кабины. Открывать глаза не было никакого смысла. Рик точно знал, что Морти очнулся: этот Бог считывал его пульс раньше, чем Морти успевал понять, что он еще жив. А Морти пока знал лишь то, что они в тарелке. Под лопатками жалобно хрустел грязный плед, брошенный поверх еще более грязного пола. В нос бил тяжелый дух прокисшего пива из забытых повсюду бутылок, а где-то под обшивкой монотонно, как назойливая механическая муха, бился неисправный стабилизатор. Открывать глаза не было никакого смысла. Но он их открыл, чтобы в очередной раз удариться взглядом о ледяную бесконечность за стеклом — бездушную, мертвую пустоту, которая была куда честнее того бреда, что только что крутился у него в голове. Что-что, а пялиться на звезды Морти любил. Без всякой унылой риковской математики, расчетов массы или термодинамики. Он просто смотрел, а они просто светили. Всегда. Бесконечно. (И плевать, что Рик вечно нудел, будто они давно мертвы). Но надолго его никогда не хватало. Космос — это просто фон. Взгляд неизменно соскальзывал со звезд, притягиваясь к единственной точке гравитации в этом корабле — к сутулой спине в мятом халате. — Рик… Что я пропустил? Голос прозвучал жалко, хрипло, разодрав пересохшее горло. Морти с трудом задавил влажный кашель, до скрипа зубов поморщившись от острой боли в ребрах, и уставился на затылок деда. На настоящий, блеклый затылок с торчащими седыми вихрами. Никакого киношного слоу-мо. — Я помню, как рвануло, а потом… темнота. Мы… мы победили? Пассатижи в руке Рика лязгнули, с хрустом перекусывая ни в чем не повинную медную жилу. Дед не обернулся. Он лишь чуть сильнее сжал инструмент, и его плечи в засаленной ткани напряглись, пока он продолжал возиться с железками. — Ты пропустил момент, когда чуть не сдох, придурок, — глухо, с едва заметным надломом бросил Рик. «Ага. Не за что, любимый. Обращайся», — ядовито огрызнулся про себя Морти. Холодная, колючая реальность. Никаких поцелуев под плазменным дождем, никаких дрожащих признаний на пепелище. Только лязг металла и спина, заполняющая абсолютно все пространство перед глазами. Морти смотрел на нее, ощущая, как в груди натягивается старая, больная струна, готовая вот‑вот порваться. Ему отчаянно хотелось заснуть — вернуться в тот мир, где можно было досмотреть то, чего так не хватало в реальности. Просто продолжение. Просто еще один кадр той иллюзии — бессмысленной, но такой необходимой, будто глоток воздуха. И тут реальный Рик медленно развернулся. Он посмотрел в ответ. Так пристально, что Морти физически ощутил это давление. Оно прошлось по горящим щекам, обожгло разбитые губы и полоснуло по всему саднящему телу, которое под этим взглядом вдруг стало пугающе реальным. На мгновение в сбивчивом дыхании старика, в том, как натянулись жилы на шее, промелькнуло что-то живое, почти болезненное. Его расширенные зрачки били током, в упор посылая импульсы, и на одну долгую, парализующую секунду Морти показалось, что Рик откроет рот и скажет что-то важное. Настоящее. Реальное. То, от чего их Вселенную разорвет на части, но то, что станет их общей гребаной правдой. Однако иллюзии должны были оставаться иллюзиями. Рик дернул кадыком, с усилием проглатывая эти нерожденные, застрявшие в глотке слова. Его рука, все еще сжимающая пассатижи, на мгновение напряглась и замерла в мелкой, неконтролируемой дрожи, прежде чем он резко отвернулся к бездушной железке, разрывая зрительный контакт. — Но не ссы, Морти, — голос Санчеза едва заметно дрогнул, но он тут же безжалостно задавил это резким, каркающим кашлем. — У нас впереди еще це-е-елая блядская вечность, чтобы ты снова попытался убиться каким-нибудь креативным способом. Из этой «целой блядской вечности» со свистом пролетело уже четыре года. И Морти, назло всей галактике и теории вероятности, все еще дышал. Он дотянул до восемнадцати не на слепом везении — удача в их дерьмовом ремесле сгорала быстрее сверхновой. И уж точно не из-за того дурацкого защитного костюма, который Рик склепал с извращенной «заботой», едва скрывавшей паранойю и желание лишний раз унизить. Морти выжил, потому что научился использовать свою больную влюбленность как единственный безотказный ресурс, превратив ее из деструктивного яда в инструмент выживания. Она стала его топливом, его мотивацией — странным, искаженным источником силы. За эти годы в его голове прочно прописался свой собственный «Рик». Внутренний голос, по кускам собранный из тысяч часов наблюдений, переломов и слепой, скулящей преданности. В отличие от Оригинала, который вечно прятался за многослойной иронией, порталами и циничным безразличием, этот голос был рядом всегда — тихой, почти незаметной тенью, ожидающей в глубине сознания. Он не лез на рожон, но когда прилетало — бил прямо в цель. Реагировал мгновенно. Прямо. Всегда готовый шепнуть именно то, что нужно, здесь и сейчас. Вынес мозги космическому наемнику в прыжке с пятидесяти метров, пока Оригинал валялся в отключке? Морти еще только приземлялся на носки своих измазанных в крови кед, а внутренний «Рик» уже хрипло и довольно рычал прямо в подкорку: — «Охуенный выстрел, мелкий. Горжусь». И от одного этого несуществующего, сука, слова спина выпрямлялась сама собой, как стальная пружина. Промазал и подставил Оригинал под перекрестный плазменный шквал? «Рик» разносил его в кровавую труху, смешивая с грязью. Но эта ярость, как ни странно, не ломала. Она накачивала Морти бешеной, упрямой животной злостью. Заставляла до треска стиснуть зубы, отлепиться от прожженного пола, размазать рукавом кровь по разбитой морде и выстрелить снова. Точнее. Смертоноснее. Просто ради того, чтобы реальный Рик потом лениво, но одобрительно дернул бровью. Голос тащил его со дна, даже когда пушки молчали. Стоило сделаться тошно от того, как Оригинал небрежно клеил какую-то многоглазую дрянь у барной стойки, внутренний «Санчез» тут же удерживал Морти от срыва в жалкие сопли. Выдуманный «Рик» сидел рядом, горячо фантомно сжимая его плечо, и травил предельно черные, садистские шутки. Он методично смешивал с дерьмом все происходящее, помогая Морти спрятать выжигающую внутренности ревность за непроницаемой маской скучающего пофигизма. А в моменты, когда в очередном подвале с пытками его пытались сломать, вырвать ногти или размазать морально, именно «Рик» диктовал ответы. Едкие, пропитанные концентрированным ядом и абсолютным превосходством. И палачи, вместо того чтобы жрать страх жертвы, давились собственным бессильным бешенством, разбиваясь о чужую, ледяную броню Санчеза в теле мальчишки. И если боль становилась совсем уж невыносимой… Когда от звенящего, вакуумного одиночества рядом с самым близким человеком во Вселенной хотелось шагнуть в открытый шлюз без скафандра — внутренний голос врубал экстренный протокол. Подкидывал спасительные галлюцинации. Вроде сегодняшнего блокбастера во сне. Дарил иллюзию признательности. Тотальную, сжигающую дотла близость, которой Оригинал панически, до усрачки боялся, старательно выжигая любые искры между ними своей привычной, ледяной отчужденностью. Морти прекрасно осознавал, что все это — дешевый самообман. Хитрый, изворотливый защитный механизм травмированного мозга, отчаянно пытающегося залатать зияющую черную дыру размером с Рика Санчеза. Это не было правдой. Но Морти давно перестал за ней гоняться. Он привык. Он смирился с тем, чтобы жить в этой иллюзии, подпитываясь реальностью. И терпеть саму реальность, закидываясь иллюзиями, как обезболивающим. Потому что это была охуенно рабочая, годами обкатанная на крови и кишках схема выживания в мире, где единственный реальный смысл — это широкая, сутулая спина в заляпанном белом халате, маячащая впереди. Но сейчас… Морти со стоном потер пульсирующую переносицу, оторвал тяжелый взгляд от смазанных звезд за иллюминатором и посмотрел на Рика. На реального. Живого. Сотканного из плоти, перегара и отвратительного характера. Рик в этот момент глухо, грязно выругался: искра от замкнувшего контакта отскочила ему прямо в щеку. Он по-звериному дернул головой, злобно зашипел и в сердцах пизданул по искрящей микросхеме крестовой отверткой. Никакого всемогущего Бога. Никакого демонического злодея, каким его рисовал воспаленный мозг Морти. Просто уставший, огрызающийся старик с красным ожогом на скуле. Захотелось коснуться этого яркого пятна губами. Просто прижаться к содранной коже, чтобы почувствовать наконец-то живое, настоящее тепло, а не ту поддельную галлюцинацию, что кормила его годами. Он яростно дернул плечом, отгоняя фантомного Рика, который уже привычно тянулся с комментариями, и заставил себя отвернуться. Морти годами прятался за своим карманным, воображаемым «Риком», убеждая себя, что там безопасно. По крайней мере, так казалось раньше. На деле же этот фантом методично, как отбойный молоток, вдалбливал ему в подкорку одну железобетонную аксиому: «Откроешь рот — вывалишь свои ебаные чувства. Потянешься обнять — вывалишь свои ебаные чувства. Позволишь себе хоть на секунду расслабиться рядом с ним… вывалишь эту тупую «любовь» наружу — и он брезгливо вышвырнет тебя в открытый шлюз». И Морти верил. Он старательно демонизировал деда, лепил из него безэмоционального, жестокого монстра, лишь бы оправдать свой жалкий, животный страх приблизиться и быть отвергнутым. А параллельно — до абсурда романтизировал «Рика» в своих влажных, сопливых ночных фантазиях. А потом карты вскрылись. Он признался. Вывалил свои ебаные чувства прямо на холодную плитку кухни. И Рик его отверг. Но — и вот тут непробиваемая логика внутреннего голоса разлетелась в кровавые ошметки — реальный Рик его не вышвырнул. Не стер память. Не ушел в портал навсегда. Они все еще были вместе. И буквально пару минут назад этот настоящий, пропахший потом и матерящийся на провода старик посмотрел ему прямо в глаза и пообещал «целую блядскую вечность». Морти до скрипа сжал челюсти. К черту голоса в голове. К черту «защитные механизмы». Пора было выбирать того Рика, который прямо сейчас яростно клял закоротивший кабель. Где-то глубоко внутри все еще скулил и цеплялся за иллюзии тот самый испуганный, наивный пиздюк. Тот, кто годами строил воздушные замки и жаждал сопливой романтики, и в то же время леденел от ужаса, стоило реальному Рику хоть на секунду сбросить свою непробиваемую броню из цинизма и стать пугающе настоящим. Морти вдруг пробрало до костей. Своим трусливым страхом он сам, своими руками отталкивал от себя все живое, колючее и искрящее, что еще могло между ними быть. И ради чего? Ради жалкой проекции? Ради фантомных слюнявых поцелуев на фоне визжащей плазмы? Какой же это был бред. Морти безжалостно загнал скулящего пиздюка, требующего то выдуманных розовых соплей, то физического удара плетью, в самый темный угол сознания и хладнокровно свернул ему шею. Хватит! Ему больше не нужна была эта токсичная жвачка для мозгов. Выдуманные мучители и спасители остались в прошлом. Ведь настоящая любовь, а не та, что он вылепил из своего ПТСР — это не то, во что он играл в своих снах, прячась от страха за адреналином и галлюцинациями. Это вообще не про «идеалы». Это про другое. Настоящая любовь — это принять и не отталкивать то ублюдское, несовершенное, живое, что у тебя уже есть. Шумно, с присвистом втянув прокисший воздух кабины, Морти заставил себя сдвинуться с мертвой точки. Сломанные ребра тут же отозвались острой, режущей болью, но он упрямо перекинул ноги через центральную консоль и тяжело рухнул в соседнее кресло. На переднее сидение. Туда, откуда больше не нужно было пялиться в вечную сутулую спину. Теперь он сидел вплотную. Прямо под боком у теплого, напряженного и абсолютно настоящего Рика. И теперь он наконец-то видел его лицо. Морти не мог оторвать взгляд от ожога — тот так и манил прикоснуться к нему, будто прикосновение могло что‑то изменить. Но надежды не было. Он знал, что ничего не изменится. И страха больше не было — какой смысл бояться, когда все уже решено за него? Его чувства не были секретом. И ему отказали. Окончательно, сухо, без единого шанса на пересмотр. И эта мысль, как ни странно, не сводила с ума — она приносила ледяную ясность. Если ставки обнулены, а все страхи выжжены, значит, можно закончить с этим затянувшимся спектаклем. — Хей, Рик, — хрипло, но удивительно ровно позвал он. Рик с маниакальным ожесточением дернул неподатливый кабель — оплетка с треском лопнула, обнажив пучок перекрученных медных жил. Дед даже не поморщился, когда острый край резанул ему палец. А Морти не выказал никакого беспокойства. Для него это было лишь подтверждением мысли: на них обоих полно шрамов, и ни один из них уже ничего не значил. — Хей, Морти. — по инерции огрызнулся он. Но парень отчетливо видел, как дернулся его острый кадык и как Рик, сдавшись, медленно скосил на него потемневшие глаза. — Ну, так чего тебе, террорист-смертник недоделанный? Морти скосил глаза в ответ. На его разбитых, покрытых запекшейся кровью губах дрогнула слабая улыбка. — Ужин с бутылкой вина еще в силе? Лязг микросхем стих мгновенно. Словно кто-то выдернул аккумулятор из их тарелки. Рик попытался перехватить инструмент с удвоенной, психованной суетливостью, чтобы хоть чем-то занять руки, но длинные пальцы задрожали. Отвертка со звонким стуком выскользнула из его ладони и покатилась по покореженному металлическому полу. Морти тут же наклонился, поднял ее за ребристую рукоять и молча протянул обратно. Рик неловко потянулся навстречу. Их пальцы на долгую, прошивающую током секунду соприкоснулись над приборной панелью. Грубая, мозолистая кожа Рика обожгла прохладные ладони Морти. Внутри снова судорожно дернулся тот самый недобитый пиздюк, умоляя переплести пальцы, но Морти хладнокровно и жестко подавил этот порыв. И просто разжал руку. Затем Рик медленно, словно капитулируя перед самим собой, отложил отвертку в сторону. Они синхронно сглотнули и раздался глухой, вибрирующий звук — Санчез выдавил из себя дежурную, грубую отрыжку, неуклюже пытаясь замаскировать ею сорвавшееся дыхание. — В силе, мелкий засранец, — хрипло, почти неслышно бросил он, глядя Морти прямо в глаза, и в этом взгляде было больше звенящей близости, чем в любом выдуманном поцелуе. — Кхм. Все в силе, Морти. Пульсирующая боль в грудной клетке послушно отошла на второй план. Да, это не пляж. Не сопливая романтика под звездами. Но впервые за четыре года внутри Морти наконец-то все встало на свои места. *** Хлопок! Звук получился хлестким, сухим и каким-то до одури правильным. Вибрация от «пятюни» еще колола ладонь, а в голове у Морти с гулким эхом рушилась бетонная стена, возведенная им самим. Рик закрепил статус-кво. Он принял этот бро-режим. Они официально, железобетонно стерли ту грань, которую Морти — сорвавшийся, рыдающий на холодном кафеле пиздюк — так тупо попытался нащупать пару недель назад. Морти медленно опустил руку на белоснежную скатерть, чувствуя, как покалывание в ладони перерастает в пульсирующий жар, а внутри все сжимается в тугой узел. «Бро. Просто бро», — эхом отдалось в голове. — «В восемнадцать ты уже достаточно нахлебался дерьма, чтобы просто ценить такие слова». Бро. Это спасательный круг. Твердая почва. Наконец-то хоть какая-то определенность. Все лучше, чем слушать того параноидального ублюдка в своей башке, который годами ядовито шептал: «Вскроешь свои ебаные чувства — и Санчез тебя уничтожит». И речь не о физической расправе. Физически Рик и так ломал его каждую неделю. Обычные дедовские «пРИКолы» Морти выучил наизусть: таскать контрабанду в заднице, бросаться под плазменный огонь ради куска редкой руды или терять куски памяти, потому что деду так захотелось. Это была привычная игра, где ставками выступали сломанные кости, оторванные конечности и дежурная порция психических травм ежемесячно. Но это было терпимо: плоть срасталась, переломы заживали, а мозговыносяшки просто сваливались в дальний ящик в подвале дома. В отличие от этой рутины, в своих липких кошмарах Морти всегда боялся иного: что Рик — мастер манипуляций — лишь этого и ждал. Ждал, когда Морти сам вложит ему в руки пульт от своего рассудка. Морти видел этот пыточный сценарий в деталях. Он представлял, как Рик нарочито ласково проводил бы ладонью по его шее, шепча в губы: — «Ну же, сделай это, Морти. Ради меня». Но стоило бы Морти податься навстречу, как Рик тут же отстранялся, и в его глазах гас бы весь свет, оставляя лишь ледяную пустоту. — «Давай увидим, сколько правды в твоих соплях, когда на кону стоит твоя жалкая жизнь». Потом Рик бросал бы короткий, пренебрежительный жест в сторону открытого портала, даже не обернувшись. — «Ты ведь всегда хотел стать чем-то большим, чем просто очередным подопытным, верно?» Следом в воспаленном воображении Санчез зажимал бы его у верстака — грубо, впиваясь мозолистыми пальцами до синяков в бедра, — дышал в губы едким перегаром, пока у Морти не подкашивались ноги от липкого адреналина. А добившись слепого, животного подчинения, Рик разжимал бы руки и тянулся за скальпелем, заранее зная, что Морти не сбежит. И тот полз бы обратно после любой пытки — опустошенный, потерявший себя, готовый сожрать любую циничную ложь, лишь бы Рик притянул его к себе за волосы и выдохнул в самое ухо это снисходительное, уничтожающее: — «Ты мой любимый… подопытный». Резкий лязг серебра о фарфор выдернул Морти из оцепенения. Он вздрогнул. Холодный блеск ресторанной вилки в руках Рика на долю секунды слился в воспаленном мозгу с хирургическим скальпелем, но дед просто с глухим раздражением наколол кусок трюфеля. Морти тяжело сглотнул, чувствуя, как липкий адреналин все еще отравляет кровь, и заставил себя вдохнуть полной грудью. Аромат жареного мяса и дорогого вина окончательно вытеснил фантомный запах спирта и железа. Реальность этого пафосного, залитого мягким светом зала оказалась куда проще. И… лучше. Когда правда все-таки вылезла наружу, Рик не стал играть в вивисектора. Не превратил искренность внука во фрик-шоу или инструмент для дрессировки. Он просто… отказал. Грубо, коряво, но отрезал. Захлопнул дверь перед носом и щелкнул замком. Без садизма. Без сложных психологических многоходовочек. И знаете что? В этом не оказалось абсолютно ничего страшного. Земля не сошла с орбиты. Они все так же делили один стол. Ничего не изменилось. Все было нормально. Нормально. Рик методично жевал свой ужин, совсем не глядя в его сторону — и это тоже было нормально. Морти стиснул под столом край салфетки, до боли вгоняя ногти в шрамированную ладонь, стараясь убедить себя, что тишина между ними — это всего лишь тишина, а не глухая, непробиваемая стена. Все нормально. Все было именно так, как и должно было быть. Морти отрезал кусочек нежнейшей мраморной говядины и отправил в рот. Вокруг мягко стелился приглушенный змеиный джаз, на столе переливался фиолетовым залипательный биолюминесцентный светильник, а Рик… Рик, мать его, Санчез сидел напротив в идеально выглаженной рубашке. Воротник был расстегнут на пару пуговиц. Морти невольно задержал на нем взгляд, подмечая острые ключицы, и тут же отвел глаза, внутренне усмехнувшись. Сам поймал себя на глупой мысли, что его куда больше тянет к привычному, потрепанному халату, в котором Рик казался настоящим, живым — и, черт возьми, — до чертиков притягательным, но именно этот глянец на контрасте с привычной хаотичностью Рика создавал иллюзию чего-то большего. Для любого залетного инопланетянина они выглядели как типичная парочка на официальном свидании. И где-то на самых задворках сознания тот самый наивный пиздюк внутри радостно пищал — без всякой логики, просто оттого, какое странное, почти запретное совпадение здесь вырисовывалось. Но восемнадцатилетний Морти, уже давно привыкший не доверять собственным чувствам, безжалостно давил этот голосок тяжелым армейским ботинком. Заткнись! Здесь нет никакого подтекста: только гребаная говядина, джаз и Рик, который презирает всю эту сопливую романтику. Он уж точно не водит по таким пафосным ресторанам тех, с кем спит. Рик Санчез вообще ни с кем не заводит серьезных отношений — и точка. Быть для Рика «бро», лучшим другом, верным напарником — это не жалкая френдзона и не утешительный приз для лузера. Это был высший уровень допуска. Морти закрепил за собой этот статус намертво, выгрыз его и обжил, как единственную верную позицию. И теперь он будет наслаждаться этой реальной (!), доступной (!) ему (!) близостью (!). Потому что, если вырубить все назойливые голоса в башке и посмотреть на ситуацию чисто логически… реалистично. Допустим, у него появился бы мизерный шанс перевести все это их радиоактивное дерьмо в — Господи, спаси и сохрани — «отношения». Да они бы перерезали друг другу глотки в первую же неделю этого ебучего конфетно-букетного периода! В их обычной рутине все было предельно просто: поорали из-за какого-нибудь дохлого пришельца, Рик послал его нахер, смачно рыгнул и отправился в запой, а Морти поплелся в свою комнату — дуться до следующего рассвета. Коротко, ясно, понятно и, что самое главное, абсолютно безвредно для психики. Но в «отношениях» бы ставки бы взлетели до небес. Морти до нервного тика ярко представлял этот абсурдный сценарий: токсичная, разъедающая ревность к каждой голографической стриптизерше и космическому бармену. Глобальные скандалы с применением бластеров из-за немытой кружки. Пассивная агрессия в виде заминированных стикеров на холодильнике просто потому, что Морти «не с той интонацией» пожелал доброго утра. И, конечно же, эти убийственные разговоры на тему «куда мы движемся»? Да при первых же звуках «нам надо поговорить о нас», Рик мгновенно покрылся бы липким потом и съебался в зеленый портал прямо посреди какого-нибудь пафосного ужина на их выдуманную «годовщину», оставив Морти оплачивать счет почкой. Нет уж, нахер. И так каждый понедельник кто-то пытается выпустить им кишки. Добавлять в этот плотный график еще и «романтические истерики» — это уже заявка на премию Дарвина. Морти шумно выдохнул, окончательно вытряхивая этот опасный мусор из головы, и подался вперед. Теперь все встало на свои места: предельно ясно, логично и, главное, безопасно. — Хей, Рик, — Морти безжалостно расправился с последним куском мраморной говядины, скрежетнув ножом по дорогому фарфору. — А ты все-таки был прав насчет рубашки. Притащись я сюда в своей старой футболке, было бы реально стремновато. Местная публика бы нашу «парочку» просто не выкупила. — Ага, — выдавил он, и голос прозвучал так, будто Рик вещал из-под толщи океана. — Ебаное общество с их блядскими правилами. И этот их конченый дресс-код, чтоб их всех орбитальным лазером порешало. Старик сгреб со стола бутылку — пойло, за которое на черном рынке вырезали бы целый сектор шахтерских планет — и, даже не взглянув на хрустальный бокал, сделал долгий, тяжелый глоток прямо из горла. Морти снисходительно усмехнулся. Забавно было наблюдать, как дед отчаянно пытается строить из себя отстраненного, непробиваемого циника, хотя сам же всю эту пафосную херню с рестораном и затеял. Морти потянулся через стол и бесцеремонно перехватил у него из рук тяжелую бутылку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Грубая кожа Рика мазнула по костяшкам Морти — и под ребрами предательски, горячо екнуло. Морти упрямо стиснул челюсти, загоняя эту искру на самое дно, и демонстративно сделал такой же долгий глоток прямо из горлышка. Краем глаза он поймал полный священного ужаса взгляд многоглазого аристократа за соседним столиком. Пусть пялится. Пусть давится своим снобизмом. В этом стерильном, вылизанном зале Морти был абсолютно на своем месте. Он выбрал правильную стратегию. Выбрал дружбу. Выбрал реальность. Выбрал Рика. Этого осознания должно было хватить. Обязано было хватить, чтобы с концами заткнуть то ноющее чувство, которое вечно требовало чего-то большего — более сложного, более рискованного и более разрушительного.