Старый добрый виски с колой

Они очнулись не с первыми лучами солнца, а от общего гулкого пульса, ставшего для них единственным законом в этой вязкой ночи. Правильно? Неправильно? К черту. Сейчас весь мир вокруг свелся к одному вопросу: кто первым выбьет из другого эту дурь? Еще секунду назад Морти лежал на нем, а в следующую — резко рванулся вверх, перехватил его запястья и с глухим звуком впечатал их в матрас, нависая сверху всей своей тяжестью, давая понять, что Рику не удастся закрыться. — Хватит сверлить стену, будто она важнее, чем я! — голос Морти сухой, режущий, как осколок стекла по живому. — Посмотри на меня! Просто посмотри уже! — Грудь Морти тяжело вздымалась, словно что-то разрывалось внутри него. — Дай мне почувствовать, что ты… Что ты видишь меня… — его голос треснул. Это была мольба человека, который слишком долго бился в закрытую дверь, пока не стер руки в кровь о бетон. И Рик открылся, наконец позволяя себе то, чего жаждал до боли. Он запрокинул голову, изучая Морти снизу вверх — разрушительную силу, которую сам же когда-то вывел из тени. Они не отрывали друг от друга глаз. В этой тишине застыл финал всех их споров, всей лжи и всех попыток сбежать. Впереди не было ничего, кроме этого момента. Они добрались до дна, где больше не нужно было ничего доказывать. Рик смотрел на потемневшие глаза, прилипшие ко лбу влажные пряди, вену, пульсирующую на шее, а затем медленно — нарочито, провокационно медленно — качнул бедрами. — Я смотрю, — Рик толкнул бедрами снова, уже глубже и требовательнее, заставляя Морти судорожно выдохнуть, не разрывая их визуальной связи. — И вижу, как сильно ты меня хочешь. Доволен? Теперь бери от меня все, что тебе нужно. Морти глухо застонал, и Рик почувствовал, как тот каменеет над ним, вдалбливая пальцы в запястья еще сильнее. Кожа под хваткой горела, капилляры лопались, но Рик не боролся. Он сдался, подставляясь под этот разрушительный напор. Внутри все горело от предвкушения: ему до одури, до судорог в ногах был нужен этот короткий поводок, эта жесткая фиксация, лишающая воли и выжигающая из головы любые ненужные мысли, оставляя лишь чистое, животное ожидание того, как именно его сейчас возьмут. Только кожа. Только голая физика, от которой сводит мышцы. Напор. Трение. Жар. И в эпицентре этого мясного хаоса — что-то куда более глубокое и болезненное, чем просто плоть. Что-то превращающее их слияние в настоящий шторм, стирающий границы между тем, кто владеет, и тем, кто принадлежит. Четырехлетнее напряжение находит выход в резком скрежете пружин, который бьет по ушам с силой ломающихся костей. Рику на секунду мерещится, что это с треском крошится его собственный хребет, и он принимает эту угрозу с извращенной, немой благодарностью — ведь это Морти. И Рик готов вбирать его в себя до упора, до последнего предела, пока не сломается — ребро, рассудок, он сам, неважно. Морти трясло. Их трясло — обоих, как в лихорадке. Он вколачивал свой член в Рика сквозь одежду, задыхаясь в этом неистовом, судорожном поиске разрядки. Их контакт был на грани выносимого, но этого все равно было мало — до боли, до одури, проклято и безнадежно недостаточно. Вечно недостаточно. — Ты… — Голос Морти срывался на каждом слоге, пальцы сжались еще крепче. — Ты-ты-ты сво-дишь меня с ума, Р-р-рик. — И ты… Боже, М-м-морти, не останавливайся. — Рик дернулся бедрами навстречу, с жадностью принимая его через ткань, втискиваясь в каждый его жесткий напор. Он смотрел, как Морти запрокидывает голову, открывая нервно дергающийся кадык, и чувствовал, как внутри все сгорает от этого бесконечного трения, от вида этой обнаженной шеи, от того, как пот стекает по ней в ямку между ключицами. — Черт, еще! Еще сильнее, Морти! — голос сорвался на рык. — Не вздумай, блять, останавливаться! Каждый толчок — как удар хлыстом по нервам. Каждый — вышибал из них короткий, рваный звук, который никто даже не пытался сдерживать. Они метались, как два зверя в тесной клетке, сходя с ума от собственного жара, от того, как мокрая ткань тянет и липнет к разогретой коже. И когда стало невыносимо — от этой блядской, сладкой до тошноты пытки, выкрученной до предела, — Рик не выдержал и рванулся вперед. Выдернул кисти из захвата — запястья обожгло так, будто с них содрали кожу, — и тут же вцепился в ладони Морти. Переплел пальцы в жесткий замок и с силой вдавил их руки в матрас до побеления костяшек. Морти ответил тем же — сжал его ладонь в ответ, до хруста, до боли. Ничего не изменилось, положение их тел не изменилось, но теперь они были равны в своем безумии. И Морти подавился всхлипом, сломавшимся в низкий, требовательный стон, от которого у Рика оборвалось что-то внутри, рухнул прямо на него. Накрыл своим весом, выбивая остатки кислорода. Рик втянул воздух обратно вместе с его запахом, с его теплом, с ним самим — и чуть не задохнулся, когда их лица столкнулись. Рот Морти был горяч, податлив и жаден, когда он с головой бросился в этот поцелуй. Тот вышел грубым: удар зубами, искрящаяся вспышка боли от столкновения лбов, привкус несвежего дыхания и бешеное напряжение, от которого свело челюсти. Их лица, влажные и прилипшие одно к другому, впечатались до упора, вдавливая курносый нос в острый. Рик не думал жаловаться. Рик вообще не думал. Плевать ему было на разбитые губы и привкус крови — этот нелепый, болезненный, совершенно неправильный поцелуй был лучшим в его жизни. …И это было чертовски правильно. Собственное сердце сбилось, превращаясь в единый гул с чужим, что колотилось о его ребра с такой яростью, будто пыталось проломить кость и вырваться на волю. В этом столкновении Рик до боли выгнулся дугой навстречу, вспарывая ногтями чужую кожу до глубоких полумесяцев — оставляя отметины, которые не успеют сойти до утра. *** Рик вынырнул из сна, как из чана с кислотой, — рваным вдохом, криком и чем-то средним между рвотой и стоном. В гаражной темноте кто-то хрипел — и ему потребовалось чертовски много времени, чтобы признать позорную правду: этот хрипящий кусок дерьма, скрюченный на продавленном офисном стуле, — он сам. Липкий пот приклеил вонючую водолазку к хребту. Горло драло так, что хотелось вырвать его к чертовой матери и заменить на титановое. Во рту гнил тухлый привкус перегара и желчи, а на верстаке перед ним валялась опрокинутая фляга, из нее по чертежам расползалась последняя лужица того пойла, которое он синтезировал специально для таких ночей. Сорок процентов этанола и шестьдесят — метанола. Но химия была вторична. Похмелье было вторично. Даже тот факт, что его собственный организм функционировал как калькулятор с севшей батарейкой, — вторично. Хуже всего то, что в черепной коробке на бесконечном повторе крутился этот проклятый киноряд. Это был не сон. Нет. Это была память. Неподкупная, ублюдочная память о том, что произошло, когда он той ночью вошел в комнату Морти и провалился в сон вместе с ним. И тогда в их уравнение вмешались Ночные личности — они все решили за них. А Рик подобрал осколки, собрал их по крупицам и выжег прямо на собственных извилинах с невыносимой, тошнотворной четкостью. Каждый кадр — в фокусе. Каждый звук — на повторе. Каждое прикосновение — фантомное жжение на коже, будто его обварили и не забыли содрать волдыри. И все это сводилось к одному. К Морти. Морти, который нависал сверху, зажимая запястья так, что чуть не свернул Рику суставы, — Ночной. Морти, чей рот вминался в его рот с жадностью, от которой трескались губы, — Ночной, блять, до мозга костей. Рик потянулся к фляге. Пусто. Он тряхнул ее над раскрытым ртом — три жалкие капли. Швырнул об стену. Звон металла о бетон отдался в висках раскаленным гвоздем. — Пиздец, — прохрипел он в пустоту. — Просто. Блять. Пиздец. Морти, блять. Ночной. Дневной. Вечерний и, сука, Утренний — да пошло оно все нахуй, неважно! Любой из них мог его сломать. Раз за разом этот сопляк брал и вскрывал все шлюзы, которые Рик так старательно заваривал. Снова и снова! Еще раз! В очередной, сука, раз! С упорством идиота, который не понимает, что лезет в реактор голыми руками! Как же Рик ненавидел эти моменты. Узнавал их безошибочно — как алкоголик узнает первый звоночек срыва. Это чувство, когда все, что ты строил — весь этот хлам, весь этот ебаный бетон, все эти годы гнилого цинизма, которые должны были держать тебя на плаву, — просто расползается по швам. Тихо. Без предупреждения. Как будто никогда и не было никакой, блять, стены. Потому что этот мелкий выродок даже не пытался сносить стену. Он просто просачивался. Как вода в трещину, как газ в щель, как говно по трубам — медленно, неотвратимо, без единого усилия. Выворачивал все до последнего оголенного нерва — который, по мнению Рика, уже давно отмер, — а потом стоял перед ним, с этой своей честной, блевотной правильностью, которая жгла сильнее горелки по мясу, и добивал: «Дело в тебе, Рик». Четыре слова. Четыре ебаных слова от пацана, который четыре года копил этот яд, чтобы выплеснуть его за секунду. И попасть точно в цель. Потому что Морти всегда попадал в цель, даже когда мазал по всему остальному. Талант, блять. Настоящий талант — ломать Рика Санчеза одним, сука, предложением. А затем сработал «талант» Рика — ослепительная вспышка. И Рик Санчез переписал реальность. Не саму суть — нет. Суть осталась. Эта правда засела в нем, как пуля, которую не достать без того, чтобы задеть артерию. Она будет гнить там, обрастать воспалением, отравлять кровь — и Рик знал это, когда нажимал на кнопку. Знал и нажал. Он стер лишь разговор. Разговор, который не имел смысла. К чему разговаривать, когда у тебя в руке есть устройство, решающее любую проблему одним лишь нажатием кнопки? К чему слушать продолжение фразы, когда первые четыре слова уже распотрошили тебя, как рыбу на прилавке? Морти выбрал не его — Рик сам проложил между ними эту гребаную пропасть. Логично? Нет. Просто так было проще сгнить в одиночку. Проще позволить Морти видеть перед собой непробиваемого мудака, а не живого человека, который сдох прямо у него на глазах. Проще стереть Морти память, купив им обоим еще немного фальшивой нормальности: дед и внук под одной крышей, связанные авантюрами и взаимным раздражением — старый добрый ебучий ненавистный канон, который Рик ежедневно запивал пойлом, а Морти послушно глотал его вместе с ним. Ведь с самой первой серии их гребаных приключений Морти всегда принимал то, что в него пихал Рик. И все же, исправив реальность для всего мира, сам Рик остался в этой ловушке навсегда. «Дело в тебе, Рик». Этот диагноз не выжечь стирателем памяти. Не вырезать, не перепрошить, не заменить другими воспоминаниями. Проверено. Сотни раз проверено. Рик перебрал в голове все варианты. Семнадцать способов химической блокировки. Четыре метода нейрохирургического вмешательства. Два теоретических протокола полного форматирования личности. Ни один не годился, потому что проблема была не в памяти. Проблема была в нем самом. Все бы повторилось. Определённо повторилось бы. Потому что Рик не умел учиться на своих ошибках. И кто бы ни лежал в его кровати, кто бы ни стоял рядом — дело всегда было, сука, только в нем. «Дело в тебе, Рик». — Голос Морти — холодный, режущий тишину, будто тот стоит в полушаге от самого затылка. Настолько реальный, что волоски на загривке встали дыбом. Настолько близкий, что Рик ощутил фантомное тепло чужого дыхания на шее — и его передернуло от того, как отчаянно его тело рванулось навстречу этому фантому, прежде чем мозг успел скомандовать «стоп». Рик крутанулся на стуле — резко, с грохотом, едва не опрокинувшись. Колесики взвизгнули по бетону. Кулаки сжались сами, готовые — к чему? Ударить? Оттолкнуть? Удержать? Ожидаемо пусто. Одна лишь пыль. Тени. Горы сраного хлама, который он все никак не удосужился выкинуть. Недоделанные проекты, на которые больше не было ни сил, ни смысла. Пустые бутылки, стоящие рядами, как надгробия на кладбище. Мусор, среди которого он жил, потому что заслуживал жить среди мусора. Как и остатки этих сраных мыслей. Как и себя самого. «Дело в тебе, Рик». Рик сполз со стула, с глухим стуком приложившись плечом о бетон. В горле заклокотал рык, но не от ушиба. Боль была тупой, далекой, как сигнал из другой галактики. От омерзения к самому себе. Руки волочились по полу, собирая пыль и липкие потеки пролитого алкоголя. Он начал ползти, преодолевая мусор: битые колбы, ошметки проводов и ржавые детали. Пустые бутылки катились под рукой, издавая издевательский, режущий слух перезвон, от которого тошнило еще сильнее. — Дело во мне, — рыкнул он в пол. Каждое слово давалось с трудом, дробно выбивая ритм: — Дело… во… мне. Он повторял это, вбивая истину в бетон, пока лоб не уперся в ледяную поверхность. Пальцы онемели — пришлось тащить бутылку волоком, как мертвое тело. Она скрежетала по бетону. Тяжелая. Наполовину пустая. Он перевернулся, давясь словами, которые губы продолжали шептать помимо воли. — Дело…в… Рик грубо вбил горлышко себе в рот, и теплое, горькое пойло сорвалось внутрь, обжигая пищевод. Потолок гаража плыл и двоился, пятна влаги на бетоне складывались в узоры, похожие на карты галактик, которые он когда-то открывал с азартом, а теперь не мог вспомнить зачем. Рик продолжал жадно цедить, чувствуя, как очередная струя стекает по подбородку, заливает шею, впитывается в ворот водолазки — и так не достигает цели. Цель была недостижима. Цель была — перестать быть собой. Перестать быть Риком Санчезом, который может все, кроме единственного, что имеет значение. Какой смысл вообще быть богом этой сраной мультивселенной, если единственный человек, ради которого ты готов стереть ее в пыль, смотрит на тебя как на неизлечимую, смертельно опасную заразу? «Дело в тебе, Рик». Он пил, не в силах остановиться, и спирт начал затуманивать его сознание. Да-да-да — в нем. Всегда — в нем. Его не выбирают. Его терпят — как терпят стихийное бедствие, как терпят неизбежное зло, как терпят само присутствие Рика в гараже. Месяц за месяцем, реальность за реальностью, нужда берет верх над омерзением, но не над выбором. Выбор никогда не был за ним. Выбор — это когда тебя хотят целиком, а не кусками. Но все — кто когда-либо оказывался рядом — предпочли бы, чтобы Рик Санчез был хоть на двадцать два процента менее Риком Санчезом. Чуть тише. Чуть мягче. Чуть мертвее. Ирония в том, что Рик и сам хотел бы быть именно таким. Если бы только у него был выбор… Пальцы Рика впились в стекло мертвой хваткой, заставляя пить через силу. И вот — результат. Самый близкий человек во всей ебаной мультивселенной посмотрел на него и сказал «нет». Не «это неправильно». Не «мы не должны». Нет — «дело в тебе, Рик». Стекло звякнуло о зубы. В этом «дело в тебе, Рик» было все: и усталость, и страх, и понимание того, что сколько бы солнц Рик ни уничтожил, сколько бы раз ни спас Морти жизнь, сколько бы ни жертвовал, Санчез так и останется для него неизлечимой инфекцией. Бутылка наконец опустела, и Рик выронил ее из ослабевших пальцев. Она глухо ударилась о пол, покатилась и замерла у стены с тихим стеклянным вздохом. «Дело в тебе, Рик». Рик не попытался подняться. Спорить было не с чем. Это была правда. Абсолютная, тошнотворная правда. — Знаю, — прошептал он. — Я знаю. *** Рик вошел в него с такой разрушительной силой, что раскладушка опасно качнулась. Морти застонал, срываясь на хриплый крик. Он выворачивался, сжимаясь вокруг Рика и пытаясь ударить его коленями по ребрам в попытке выстоять. Рик оскалился, злость на это сопротивление застилала глаза. Он с силой расцепил их объятие, готовясь к новому, еще более жесткому рывку, но… — Ай! Боль… Остан… нет, стой, продолжай… — Морти захлебнулся собственным стоном, впиваясь пальцами в простыни. — Продолжай! Рик грудью наткнулся на невидимую стену. Он медленно выдохнул, выпуская из легких весь воздух, и вместо того, чтобы продолжить движение, перенес весь свой вес на руки, боясь раздавить то, что еще минуту назад пытался подчинить. Рик замер в нем, стараясь стать как можно тише, как можно менее ощутимым. — Знаю, — выдохнул он. — Я знаю. Больно? Скажи, и я остановлюсь. Сейчас же остановлюсь. Рик затаил дыхание, ожидая, что его сейчас отшвырнут. Что Морти наконец придет в себя и со всей ненавистью, которую Рик заслуживал, даст ему по лицу. Но Морти, вопреки всему, лишь крепче прижался к нему. Он потянулся навстречу, одной рукой впиваясь пальцами в плечо Рика до крови, а другой — рывком притягивая его за затылок ближе, моля прямо в губы: — Нет-нет-нет, нет! — голос Морти сорвался в панику, пока он сжимался вокруг него, как единственный спасательный круг. — Не останавливайся! Только не уходи! Не уходи! Не уходи! Рик прикрыл глаза и тяжело опустился лбом на влажное плечо внука, вдыхая смешанный аромат их тел — воздух, пропитанный близостью и той самой щемящей обреченностью, которая стала их единственной жизнью. Ритм сменился: теперь каждое движение стало тягучим, медленным, но глубоким, словно он пытался заполнить собой каждую пустоту внутри Морти. — Никуда я не денусь, — прохрипел он, чувствуя, как реальность снаружи просто перестает существовать. — Никуда. Не. Уйду. Только не отпускай меня. Рик двигался плавно, с медленной точностью, нащупывая те самые точки, от которых Морти внутри начинал дрожать и таять. Тот застонал, выгибаясь дугой, когда их тела окончательно сошлись в едином ритме. — Вот так… да, мой хороший, не молчи, только не молчи. — шептал Рик, чувствуя, как внутри него все сжимается от этой невозможной близости. — Я не могу… мне так нужно чувствовать тебя. Иди ко мне, Морти, еще ближе. Рик бережно закинул его ноги себе на плечи, сокращая остатки дистанции, наваливаясь всем телом, чтобы прижаться как можно плотнее. Он входил в него плавно, до предела, заставляя их судорожно вдыхать при каждом движении. И Морти прокричал его имя — не от боли, а от переполняющего его удовольствия, начав двигаться в ответ, подстраиваясь под напор, насаживаясь так плотно, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пространства, ни глотка кислорода. — Рик! Рик! Рик! Рик! Рик! — Морти захлебывался именем, как воздухом. — Рик! Рик! Не останавливайся! Да! РИК! *** — Рик? Рик пришел в себя на полу, придавленный тяжестью собственного похмелья. Голос Морти в реальности звучал так же, как и во «сне» — тот же тембр, — но там этот голос срывался на визг, захлебывался признаниями, а сейчас… лишь ровное, прилизанное беспокойство. — Рик? Рик открыл глаза. Первым, что он увидел, был не Морти, а грязный бетонный потолок в потеках сырости. Пятно влаги над головой расползалось неровным плесневелым кругом, до жути похожим на портал. — Рик? Рик моргнул. Это не портал. Просто дерьмовая изоляция. Просто дерьмовый потолок в дерьмовом гараже его дерьмовой жизни. — Ри-и-ик? Рик скосил глаза вправо. Портальная пушка лежала в полуметре — на бетоне, среди пустых бутылок и ржавых гаек. Металл казался неестественно холодным, тускло отсвечивая зеленым в полумраке. Она была заряжена. Заряжена и готова вышвырнуть его куда угодно. Делов-то: протянуть руку, сжать рукоятку, нажать на курок — и ты в другом измерении. В любом из бесконечных. Там, где нет этого потолка, этого пола и этого голоса. Пальцы дернулись без команды мозга — чистое, наглое мышечное желание свалить отсюда. Костяшки прочертили по бетону болезненную борозду, но Рик заставил себя остановиться. Бесполезно. «Дело в тебе, Рик». От себя не убежишь. Рука зависла над холодным металлом, сжалась в бесполезный кулак и, словно сломанная, тяжело отвалились обратно в хлам, утонув среди ржавых гаек и битого стекла. Рик остался лежать неподвижно, глядя в бетон. Он слушал, как в ушах пульсирует остаточный гул от алкоголя, но сквозь этот шум пробилось нечто чужое. Шаги. К его затылку. Осторожные. Мягкие. Так подкрадываются к дикому зверю или к бомбе с оторванной чекой. И Морти, конечно же, знал, что Рик — и то, и другое одновременно. — Рик… Морти возник в поле зрения. Взгляд метнулся по гаражу — бутылки, грязные лужи, Рик, распластанный на бетоне, — и на долю секунды зацепился за портальную пушку. За ее дрожащий, кислотный огонек. Рик видел, как сузились зрачки, как побелели скулы, как парень судорожно сглотнул. И, не сказав ни слова, Морти сделал шаг — тупой, тяжелый шаг вперед, вклинившись между Риком и пушкой. «Не нарочно». Очень даже нарочно. — Что-то случилось? — голос Морти прозвучал неестественно тихо. — А-а? Нет… Морти. Тут нечему случаться, кретин. Я отвратителен по дефолту. Просто… заводской сраный брак, — Рик попытался сглотнуть, но горло сдавило спазмом, и он шумно, с надрывом, хрипнул. — Ни поводов, ни гребаных причин — одна сплошная базовая настройка, мать твою. Ты на это четыре года пялишься, Морти. Четыре блевотных года. Ты что, реально… Он запнулся, силясь приподнять голову, пытаясь сфокусировать взгляд (Зачем? Чтобы что?), но Морти поплыл перед глазами, сливаясь в серое однородное пятно. — Реально настолько туп? Память как у золотой рыбки? — Рик икнул, дернув щекой, и в его голосе прорезалась ядовитая, пьяная злоба. — Хватит корчить из себя невинность и прекрати уже это охреневшее удивление… Заебал. Просто в край заебал, ебучий ты паразит. Он сплюнул густую, горькую слюну прямо под кеды парня и, не в силах больше держать голову, уронил ее обратно на бетон — с глухим «тук», которое в тишине прозвучало тяжелее выстрела. Морти стоял над ним. Опять сверху — словно вселенная нарочно выстраивала мизансцену так, чтобы Рик снова смотрел на него снизу вверх. С грязного бетона. Из лужи. Из положения, в котором обычно оказываются либо проигравшие, либо дохлые. Морти наклонился. Лицо — одна сплошная складка жалости. Глаза — копия его собственных. Паршивая доминантная генетика, напоминающая, что у них общая кровь, которая должна была быть (р)ядом. — Тебе что-нибудь нужно? — спросил Морти, и в его голосе дрогнула неуверенность. Этот его ебаный «сострадательный» взгляд сканировал Рика, как пациента в морге. — Ты ел хотя бы? Может, сделать тебе сэндвич или… ну — чего ты хочешь? Импульс резанул по мозгам, как бритва. Ударить. Все-таки ударить. Конечно же, блять, ударить. Он ведь монстр, для этого он и создан. Ударить. Потому что это нечестно. Стоять вот так, сверху, смотреть на него с этой своей «заботливой» миной и ничего не помнить. Не помнить, что он сказал ночью. Не помнить, что сделал. Не помнить, как его тело двигалось в темноте, как голос ломался на стонах, как его пальцы оставляли кровавые полумесяцы на коже Рика — вот они, под рукавом, никуда не делись. Ноют, пульсируют при каждом движении. Не помнить, что утром он посмотрел на все это — на Рика, на следы, на смятую постель — и выбрал. Выбрал — не Рика. А Рик помнил. Рик помнил все. Каждую секунду. Каждый звук. Каждое прикосновение. И помнил те четыре слова, вбитые в него, как гвозди в крышку гроба. А теперь Морти стоит тут, чистенький, отформатированный, и спрашивает — сэндвич, может? — пока Рик чувствовал под одеждой только жжение от ран, нанесенных тем самым Морти, который сейчас мастерски разыгрывал святую невинность. — Иди ты к черту со своим меню! Рука Рика дернулась вправо. К полу. К пушке. Рефлекс, вбитый годами: когда больно — беги. Когда невыносимо — открой портал. Когда мир рушится — найди другой. Морти заметил. Конечно, заметил — четыре года дрессировки научили его считывать каждый жест Рика быстрее, чем тот успевал его совершить. Он не стал мешать, не стал хватать за запястье. Он посмотрел Рику в глаза. Посмотрел так, словно Рик — подбитая псина, а не единственный, кто может отправить их обоих в ад одним щелчком пальцев. Посмотрел сверху вниз — и Рику Санчезу захотелось взвыть. — Чего. ты. хочешь? — прорезал воздух голос Морти. Рик почувствовал, как этот вопрос прибивает его к бетону сильнее, чем гравитация. Он сжал кулаки, пряча под рукавом саднящие раны. — Я хочу, чтобы ты ушел нахуй отсюда. Но Морти не ушел. Остался. Стоял тут, недвижный, как памятник их общей катастрофе. Морти всегда был таким — невыносимо упрямым, когда дело касалось Рика. — Я сказал иди нахуй, Морти! Он ударил кулаком по бетону, но силы уже покидали его. Полумесяцы под одеждой отозвались резкой, пульсирующей болью, и Рик стиснул зубы, чтобы не зашипеть. Морти вздохнул. И в этом звуке — в этом коротком, невесомом выдохе — промелькнуло что-то, от чего у Рика перехватило горло. Что-то пугающе знакомое — то самое, как Морти стонал ночью, перед тем как вцепиться в его плечо. Потом — второй вдох. — Сам иди нахуй, Рик. Длинный, размеренный. Его фирменный, блять, вздох — тяжёлый, терпеливый, «взрослый» (взрослый, блять, ну конечно!) — как будто это Морти здесь единственный вменяемый человек, а Рик — просто капризный ребёнок, которого нужно перетерпеть. Морти двинулся к бутылкам, но сначала… Рик видел, видел каждую чертову деталь, даже с пола, даже сквозь муть, — Морти поднял портальную пушку. Спокойно. Буднично. Как поднимают пульт от телевизора. Взвесил в руке — секунда, не больше — и положил на верстак. Далеко. На другой конец. За стопку коробок. Туда, откуда Рик не дотянется, не встав на ноги. — Уебок. Морти даже не обернулся. У Рика что-то обожгло за грудиной. Он не понял что — злость, благодарность, ненависть, облегчение. Все сразу. Ничего по отдельности. Маленький уебок. — И заткнись со своими театральными вздохами — они ни на кого не работают! — Да мне просто дышать тяжело. — Морти поморщился, прикрывая нос рукой. — Тут воняет, как в вытрезвителе. Он наклонился за бутылкой. Второй. Третьей. Бросал их в ведро, методично, аккуратно, как будто наводил порядок не в гараже, а в чужой разрушенной жизни. — А не пойти бы тебе на хуй из моего вытрезвителя?! Дзынь — очередная бутылка полетела в ведро. Морти чуть резче обычного толкнул ее, и звон отозвался в висках Рика, заставив того поморщиться. Морти на секунду задержал взгляд на его лице и едва заметно усмехнулся. — В нормальном вытрезвителе хотя бы просыхают, а не заливаются по горло, — невозмутимо заметил он, отодвигая от него стекляшки носком кеда. Рика передернуло от этой усмешки — его глаза полыхнули бешенством, несмотря на то, что он был не в силах даже приподняться с пола. Его голос сорвался на яростный лай: — Пасть закрой, тупой ублюдок! Ты без моего поводка за пределы этого гаража ссышь нос высунуть, щенок ебаный! Что ты, блять, вообще понимаешь в таких местах?! — Ровно столько, чтобы знать, когда пора тянуть за поводок, чтобы ты снова не нагадил там на пол. — буднично бросил Морти через плечо, не отрываясь от уборки, но в голосе проскользнуло что-то глухое и снисходительное. — Тебе лапу дать? Или сам поднимешься? Морти. Мать его. Мученик. Святой страдалец всея мультивселенной. Вон он — собирает бутылки за дедом-алкоголиком, прячет от него портальную пушку, как от гиперактивного ребенка прячут ножницы, и на лице написано не отвращение, а беспокойство. Нет. Усталость. Конечно же, усталость. Тягучая, въевшаяся под кожу глухая усталость человека, который перестал ждать перемен и просто свыкся с ролью сиделки в собственном аду. Усталость того, кто давно понял: Рик не станет лучше, не протрезвеет, не извинится, а значит — можно больше не делать вид, что это просто «тяжелый период». Это теперь и есть их жизнь. Просто грязная, бесконечная рутина, где единственная доступная близость — это позволить внуку выдернуть из-под тебя бутылку, пока ты медленно распадаешься на осколки. — Ненавижу тебя! — почти провыл Рик, пытаясь сфокусировать взгляд на прямой, напряженной спине внука. — Ага, — отозвался Морти. — Я ненавижу тебя, слышишь?! — Я с первого раза услышал, Рик — Морти снова вздохнул. — Это «я ненавижу тебя» звучит у нас в гараже чаще, чем «доброе утро». Но мы оба знаем, что твои слова ничего не меняют. Я все еще здесь, и ты все еще мой дед. Любит он деда, видите ли. Конечно, «любит» — куда он, блядь, денется с его-то изуродованной психикой? Дед сам ему эту психику уродовал — лично, своими руками, четыре года подряд. Взращивал зависимость, подсаживал на адреналин, вытравливал из парня все «нормальное»: друзей, стабильность, способность дышать без портальной пушки в его — Рика — кармане. А теперь Рик лежит здесь и с тупым недоумением смотрит, как Морти вцепляется в него с силой утопающего. И ведь «любить» не его выбор, нет. Морти просто разучился плавать. А когда ему предложили быть вместе по-настоящему, он отшатнулся и сказал: «Дело в тебе, Рик». Да, конечно. Дело всегда в Рике. А Морти просто жертва, которая теперь умывает руки. — Ненавижу… — прошептал Рик, и в его голосе было столько сломленности, что у любого другого человека дрогнуло бы сердце. Но не у Морти. Он швырнул очередную бутылку в контейнер, и та с мерзким звоном разлетелась вдребезги. Рик проводил взглядом осколок, который ярко блеснул, прочертил дугу и затих в пыли. Крошечная звезда в куче хлама. — Рик, блять, хватит! Ты это сказал, я это принял! Морти развернулся, тяжело дыша, и впился в деда взглядом, в котором сквозило бешенство смешанное с болью. — Я пытаюсь помочь, старый ты мудак! В чем твоя проблема?! Дай мне закончить и просто закрой свой ебучий рот! Неужели это так сложно?! В чем моя проблема. В чем. Моя. Проблема. Мир на секунду замер. Стены гаража сдвинулись. Воздух загустел. И четыре слова, засевшие в мозгу, как осколки, рванули одновременно. «Дело в тебе, Рик». «Только ты не помнишь, что уже сказал мне все это в лицо. А теперь стоишь здесь с тупым вопросом: «В чем твоя проблема?». Проблема, блять, во мне и ты это, сука, знаешь!» «Дело в тебе, Рик. Я выбираю не быть с тобой. Не потому что это неправильно, не потому что мы не должны, — а потому что ты. Лично ты. Конкретно ты, Рик. Ты — гниющая ядовитая лужа, и я буду переступать через нее и убирать вокруг нее ебаные бутылки, но я не выбираю в ней тонуть.» «Ну так получай, сука! Получай свою лужу! Вот она — прямо здесь, на твоем ебаном полу. Я в ней лежу, я ею дышу, я и есть эта лужа. Доволен? Это то, что ты хотел увидеть? Ну так смотри!» Рик не мог произнести из этого ни слова. Ни единого. Он сам выжег контекст, сам уничтожил все доказательства своей жалкой правоты. Выбрал молчать, гнить, захлебываться — лишь бы Морти не вспомнил. И вот он — идеальный, замкнутый круг. Рик стер память Морти, чтобы не объясняться. Морти без памяти не может понять, почему Рик злится. Рик злится, потому что Морти не понимает. Морти не понимает, потому что Рик стер Морти память. Гребаный ад. Но для Морти вся эта метафизическая пытка не значила ровным счетом ничего. Для него Рик Санчез просто снова нажрался. Опять. Как всегда. Никакого повода, никакой глубины — просто очередная порция повседневного дерьма, к которому он давно привык. Он лежал на полу, глядя в то самое пятно на потолке, которое в пьяном мареве напоминало портал. Рик мог свалить. Прямо сейчас. Встать, дойти до верстака, оттолкнуть Морти, схватить пушку — и все. Три секунды. Зеленая вспышка. Вжух-хлоп. Другое измерение, другой потолок без пятен сырости. И никакого Морти над ним с его «в чем твоя проблема?». Но он продолжал смотреть в одну точку, пока не выплюнул: — Я не нуждаюсь в твоей помощи. Голос звучал глухо, каждое слово выходило с трудом, как пуля из ржавого ствола: — И я точно, блять, не нуждаюсь в том, чтобы ты тут стоял и спрашивал «в чем моя проблема». Ты сам знаешь, в чем. Уходи. Морти стиснул челюсть так, что проступили желваки; сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Его взгляд метнулся к верстаку — портальная пушка все так же сиротливо лежала на краю, недосягаемо далеко, — а затем снова вернулся к Рику. Ни одного лишнего движения. — Нет. Черт, как же Морти обожал отвечать односложно. Одним словом, тремя, четырьмя — не больше. Глупый в своей простоте и гениальный в своей жестокости метод — заткнуть Рика, не давая ему ни шанса на спор, оправдания или возможность выбраться из ситуации. В этой короткой, сухой тишине Рик оказывался заперт, как в клетке, где слова теряли всякий вес, сталкиваясь с непробиваемой стеной чужого упрямства. Именно это «нет» ломало больше, чем любые крики. Эта упрямая, собачья преданность: «Я буду здесь, даже если ты меня кусаешь». Рика выворачивало от этой готовности подставлять щеки и собирать осколки — он отчаянно хотел поверить в этот дурман, сдаться ему, но каждый раз одергивал себя. В памяти, всплывало другое утро. Утро, когда он сам стоял перед ним — без кожи, без защиты, обнаженный против чужого взгляда. Тогда Морти не стал играть в спасителя. Он посмотрел в упор, в самую суть его слабости, и всадил нож в самое больное, выдохнув те четыре слова: «Дело в тебе, Рик». И теперь эта память жгла сильнее любой обиды, не давая ему забыть, как глубоко Морти способен ранить даже тогда, когда кажется, что он готов простить все. Рик закрыл глаза. Открыл. Мир плыл, двоился, но — лицо Морти — проступало сквозь муть, как единственный резкий объект в расфокусированной вселенной. А где-то за его плечом, в тени верстака, едва заметно мерцал зеленый огонек пушки. Но… какая уже, нахуй, разница? Если Морти так вцепился в эту свою роль, то пусть хлебнет ее сполна. Пусть гниет здесь, рядом, и смотрит, во что именно он решил так отчаянно верить. — Ладно, — выплюнул Рик, вжимаясь затылком в бетон. — Хочешь быть рядом? Ну так получай. Тебе же хуже, Морти. Хотя, если честно, то и Рику тоже. Злость жгла изнутри, не давая ни дышать, ни уйти. И Рик ненавидел, что только это бешенство сейчас и держит их вместе, не позволяя окончательно разойтись по разные стороны этой чертовой реальности. Все остальное выгорело — осталось только это дерьмо. *** Морти скакал на нем верхом, больно вцепившись пальцами в волосы Рика так, что у того плыло перед глазами. Густой от озона и горелого металла гаражный воздух обжигал легкие при каждом вздохе. Морти двигался тяжело, яростно, с хлюпающим, влажным звуком, выбивая из Рика — на этот холодный пол, среди ржавых железок и света ядовитого зеленого неона от брошенной портальной пушки — всю ту бетонную стену, которую Санчез выстраивал годами. Рик рванул его за горло, притягивая к себе так резко, что Морти ударился грудью о его грудь. — Это тебе… — прорычал Рик, сжимая хватку на каждом толчке, — это за все те… случаи… когда ты был непроходимым тупым дебилом! Который нихуя… просто нихуя не понимал… как… сильно я тебя хочу! Морти вскрикнул, с силой вонзая зубы в плечо Рика, и его стоны сорвались на звериный хрип. Он двигался быстрее, доводя их обоих до исступления. — А это, — он вытолкнул из себя слова, почти задыхаясь, — …за все те разы, что ты… нихуя не удосужился объяснить!.. Как конченый дебил!.. Ты разбил мне сердце… ты хоть понимал… чего ты вообще ожидал?! Морти замер на пике, тяжело нависая над ним, его дыхание срывалось, а глаза — требующие ответа — впились в лицо Рика. Свет портальной пушки заливал его ядовитой зеленью, делая каждый изгиб тела почти нереальным, хищным. Рик глухо зарычал, вжимаясь затылком в бетон, и рывком подал таз навстречу вбиваясь в него до упора. Этот удар был настолько глубоким и резким, что у Морти перехватило дыхание; он судорожно охнул, обмякнув лишь на долю секунды, прежде чем с новой, исступленной жадностью продолжить ритм. Рука Рика, только что сжимавшая горло, соскользнула к бедрам, впиваясь пальцами в податливую кожу так, что та моментально пошла красными пятнами. — Чего я ожидал? — зарычал Рик, едва размыкая челюсти, пока Морти вбивал его в бетон. — Что ты наконец перестанешь лезть в мою голову! Ненавижу… ненавижу то, как ты ломаешь меня. Ты лезешь в ту гниль, что давно во мне умерла, и заставляешь меня чувствовать все это заново! Каждый!.. проклятый!.. раз! Заново! Морти не замедлился — наоборот, он подпрыгнул на нем еще резче, с новой, яростной силой, заставляя Рика выгнуться и застонать. Каждый его толчок был пропитан отчаянием. — А я… я ненавижу, что это происходит со мной… впервые! В первый раз! И только с тобой! — Морти рванулся всем телом, срываясь на крик. — Ты… ты первый и единственный! Слышишь? Только ты! Первый! Единственный! Их тела сцепились в яростной, почти болезненной жажде. В каждом движении — попытка содрать с себя прежнюю кожу; в каждой царапине — кровавое клеймо, которым они метили друг друга, впечатываясь в жизнь один другого навсегда. — А Ты… Ты — последнее, что у меня осталось, — хрипло выдохнул Рик, перехватывая его за талию, прижимая к себе в судорожном объятии. — Ты — единственное, что не дает мне вышибить мозги к чертовой матери. Морти уткнулся лбом в прокушенное плечо, втягивая воздух сквозь зубы: — Знаю. И я ненавижу… что мне этого хватает. — Ненавижу… что это все, что у меня для тебя есть, — Рика начало колотить, и он перехватил Морти еще крепче. Сердца бились тяжело, синхронно, как сбоящая машина. Рик запустил пальцы в кудряшки, заставляя встретиться взглядами, притерся лбом к его лбу — голос Санчеза дрогнул и рассыпался. Он шептал это прямо в его кожу, жадно впитывая каждым движением горячее дыхание внука: — Я люблю тебя… Черт, Морти, я просто… я люблю тебя. Морти дернулся, срываясь на сдавленный, почти животный всхлип: — Люблю… — прошептал он в его губы, давясь слезами, — Боже, Рик, я так тебя люблю. Они дрожали в руках друг друга, сцепившись до хруста костей. Их тела скрутило в последней, судорожной волне, которая выжгла все: ночной пиздец, дневную горечь и все те годы немого отчаяния. Рик вбил себя в него в последний раз так точно, что Морти вскрикнул в его рот, и этот звук потонул в их общем, переходящем в стон поцелуе. Остались только они — выпотрошенные и до предела честные. *** Прошли сутки, может, двое или неделя — у Рика сбились все внутренние часы, оставив единственным мерилом времени пустеющие бутылки. Морти приходил исправно: приносил воду, забирал засохшие сэндвичи, молча собирал осколки тарелок и счищал со стен то, что Рик швырял в него в приступе ярости — включая те самые ебучие сэндвичи, ставшие вполне обыденными снарядами. Морти терпел. Он впитывал все — каждое оскорбление, каждую вспышку бешенства — с тупым, рабским упорством губки, одержимой идеей вытереть ту гнилую лужу, которой был Рик Санчез. Рик сполз по стене вниз — на то самое место, которое теперь невозможно было ни забыть, ни отпустить, — и принялся за новую порцию алкоголя. Руки тряслись, язык онемел, мысли плавали в черепе, как дохлые рыбы в мутной воде. Но одна из них была другой. Она была слишком твердой, чтобы сгнить, и слишком наглой, чтобы утонуть. Рик не смотрел на Морти. Не смотрел. Не смотрел. Не «смотрел» — он пялился в упор, пытаясь выжечь его своим взглядом, пока тот методично собирал то, что осталось от бутылки. Днем Морти собирал осколки. Ночью — ломал его стены. А под утро — разбивал самого Рика вдребезги, оставляя после себя только ноющую пустоту, о которой сам Морти к завтраку уже и не помнил. — Ненавижу тебя, — тихо бросил он в спину. Морти лишь устало вздохнул, не оборачиваясь и даже не догадываясь, за что именно его сейчас приговорили. — З-зачем? — голос Рика — каша. Слова цеплялись друг за друга, путались, как перепутанные провода. — Серьезно… Нахера ты здесь? К-к-какую награду ты себе нарисовал в этой гребаной голове? — Никакой, Рик. Рик горько хмыкнул, едва сдерживая рвотный позыв. — Не пизди! — он икнул. — Базовая — снова икнул, — базовая, мать ее, биология. Нейронная сеть жаждет дофамина. Ну же, признайся чего ты добиваешься, мелкий ты манипулятор? Что за приз в конце этого сериала? Дай мне поржать напоследок, ну же! Морти стоял у верстака, и опасный блеск осколка в его руке казался единственной яркой точкой в этом тусклом гараже. Он не кричал, но в каждом слове чувствовалась такая плотность, будто он процеживал их сквозь сжатые зубы. — Ты серьезно? Дофамин? — спросил Морти. — У тебя нет никакого права сводить все к химии, когда тебе это выгодно. Все на свете — химия. Твой ебучий Ринкол, который пропитал тебя до костей — это тоже химия, но ты же не называешь его «манипуляцией» за то, что он тебя пьянит. Рик поднял бутылку, нарочито медленно поднес ее к губам и сделал долгий, демонстративный глоток. Жидкость текла по его горлу привычно, без малейшего напряжения мышц. Спирт начал литься по уголку рта, оставляя влажную дорожку на щетине, и Рик небрежно, с влажным хлюпающим звуком, втянул каплю обратно. Он не сводил с Морти пристального, мутного взгляда, даже когда отнял бутылку от губ. Сразу после этого он с тяжелым выдохом выпустил спиртовой пар, наполнив им пространство между ними, и по гаражу прокатилась въедливая волна перегара. — Алкоголь — не корчит из себя спасателя. Его цель максимально проста: «пей и сдохни в муках», — написано на этикетке. Честно? Честно. Работает? Безотказно. — процедил он. — А что написано на твоей футболке, Морти? «Я пытаюсь»? «Я все еще здесь»? Какая там у тебя сегодня этикетка? Рик снова приник к горлышку, затянувшись так глубоко, что спирт потек по подбородку. — Ты здесь только ради одного — убедиться, что я и правда безнадежен, — прохрипел он, и звук этот был похож на хруст стекла. — Тебе ведь даже нравится, что я не меняюсь, а? Это так чертовски комфортно — быть тем «героем», который «делал все возможное», но обстоятельства, видите ли, оказались сильнее. Ведь… «дело в тебе, Рик», да? Он произнес это — «дело в тебе, Рик» — и почувствовал, слова обожгли язык, осели на гортани привкусом желчи. Это была провокация, грязный плевок в лицо тому Морти, что застыл напротив. Рик хотел увидеть трещину. Хотел пробить этот картонный фасад «святого внука» и добраться до того Морти — настоящего, трусливого, который когда-то уже послал его к черту. В ад! Но Морти не дрогнул. Не узнал. Для него это была просто кучка звуков, брошенная в пыль гаража. И это взбесило Рика сильнее, чем сам отказ. Эти четыре слова были для него кусками битого стекла, которые носил в легких — каждый вдох причинял боль, каждый выдох оставлял кровавый след. А для Морти эти слова не значили ничего. Пустой звук. Рик был изъеден этим ножом, а Морти даже не помнил, что держал рукоять. Эта чудовищная, тошнотворная асимметрия, этот системный сбой, который Рик сам же спроектировал и запустил, теперь пожирал его с аппетитом хищника. Алкоголь не помогал. Он только подливал масла в огонь, превращая внутреннюю гниль в нечто осязаемое и невыносимо мерзкое. Рик с жадностью допил остатки, с силой толкнул бутылку. Она со звоном и жалобным скрежетом прочертила мокрый след через весь гараж, оставляя за собой спиртовой развод, уткнулась в носок кеда Морти. — М-да. Идеальный расклад для твоей совести. Драмы на двенадцать сезонов, жертвенности на Оскар. Ты не на Нетфликс работаешь, случаем? Слишком уж у тебя этот перформанс выверен… Только вот сценарий все равно дерьмовый. Морти мелко трясло. Осколок бутылки в его руке впивался в ладонь так глубоко, что тонкая красная линия крови уже начала расползаться по пальцам. Костяшки побелели от напряжения. — Я просто не понимаю… — прошептал Морти, и в этом голосе сквозила такая первобытная, детская потерянность, что у нормального человека сердце бы сжалось. Но не у Рика. — Что ты не понимаешь, Морти? Рик знал, что травит невиновного. Но Рику было плевать. У него в голове стоял скрежет. Единственное, что имело значение — это факт: Морти стоит перед ним с этим своим идиотским лицом «я никуда не уйду», а Рик отчетливо помнит другое лицо. Эти две маски в его памяти — никак не совмещались. Рик смотрел на него, пытаясь понять: этот кусок мяса, дрожащий от обиды, его обманывает или обманывает себя сам? Морти сделал рваный шаг вперед, не разжимая кулака. В его глазах стояла лихорадочная пелена, а дыхание вырывалось из груди хриплыми, короткими толчками. — Удобно?! Ты еще смеешь говорить мне про удобство?! — Морти хрипел, срываясь на крик, полный такой же боли, какую причинял ему каждый день сам Рик. — Я каждый божий день вырываю себе сердце, чтобы впихнуть его в твою пустую грудь! Я принимаю тебя — всего, с этим твоим дерьмом, со всей твоей мерзостью, — когда мне самому хочется выцарапать себе глаза! — Я люблю тебя! Слышишь, Рик? ЛЮБЛЮ! До тошноты, до ненависти, до дрожи в коленях! И я не прошу ничего взамен, ни единой чертовой секунды взаимности, ни одного доброго слова! Но тебе и этого мало? Что еще тебе нужно, блять?! Какой еще кусок от меня отрезать? Сколько еще крови пролить, чтобы ты наконец заткнулся и перестал меня топить?! Скажи мне, чего ты ждешь?! Что я еще должен вырвать из себя?! ЧТО?! ЧЕГО ТЫ ЕЩЕ ХОЧЕШЬ? Морти замер, тяжело дыша, и стекло в его руке дрогнуло, отразив тусклый свет гаражной лампы. В воцарившейся тишине отчетливо слышалось, как капли крови с его ладони мерно, одна за другой, шлепаются на бетонный пол. В ушах Рика противно зазвенело. Тонко, пронзительно, на одной давящей ноте — как звук, возникающий за секунду до чудовищного взрыва. «Я люблю тебя». Он это сказал. Опять. Ровно так же, как той ночью. И еще три раза до этого. Теми же дрожащими губами, тем же надломленным голосом. Только тогда Рик, старый идиот, поверил. Поверил каждой клеткой, каждым сожженным синапсом, поверил так, как не верил ни во что за всю свою паршивую, бесконечную жизнь. А теперь Рик смотрел на это представление и думал только об одном: ты уже это говорил. Ты уже один раз передумал. Ты скажешь это снова — и снова трусливо сбежишь, как только запахнет жареным. «Люблю» — это всегда только первый акт. Второй — неизбежно «дело в тебе». Это был единственный сценарий, который Рик знал наизусть. Даже с Морти. Особенно с Морти. Рик уже был в этом спектакле. Досмотрел развязку до конца, купил билет в первом ряду, отсидел каждый проклятый акт и получил свои аплодисменты — прямо по лицу, тяжелым, окровавленным кулаком реальности. И теперь он знал точно: этот финал не меняется. Даже с Морти. И все-таки… Что-то внутри лопнуло. Тихо, без треска — с глухим противным шипением. Как микроскопическая дыра в скафандре. Как медленная утечка едкого газа, от которой нет спасения. Рик почувствовал, как это проклятое «люблю» просачивается сквозь все его заслонки: через броню из злости, через толщи обиды, через холодное, математически выверенное понимание. Понимание того, что Морти уже однажды сказал «нет». Что это — не его выбор. Что им категорически не стоит быть вместе. Что Рик разрушает все, к чему прикасается. Даже Морти. Особенно Морти. Но слова добрались до того самого места, которое он считал выжженным дотла. Мертвым. Забетонированным. О нет. Только не это. Нет, нет, нет… БЛЯТЬ! Не опять. Рик стиснул зубы до хруста, отчаянно пытаясь вытащить из памяти хоть какую-то мерзость, чтобы заглушить этот импульс. Бесполезно. Внутри уже вовсю шла разгерметизация. Он чувствовал, как задыхается от этой гребаной, нежеланной теплоты — от этого эмоционального мусора, который он так долго и старательно пытался убить в себе. Он не позволит. Не в этот раз. Только, черт возьми, не в этот сраный раз! Рик рванулся вперед, едва не впечатавшись лицом в бетон, и вцепился в края стеллажа, чтобы устоять на ногах. Его трясло — крупной, неконтролируемой дрожью, от которой суставы отзывались тупым гулом. — Не говори мне это, — выдавил он. Зубы стиснуты так, что, казалось, вот-вот треснет эмаль. Желваки ходили ходуном под впалыми щеками. Голос должен был звучать как приказ, но сорвался — превратился в хриплую, ломающуюся мольбу. — Не. Говори. Мне. Это. Морти сделал шаг прямо к нему, его лицо исказилось от ярости, перемешанной с болезненной истерикой: — Почему?! Как ты собираешься отреагировать в этот раз? Стадию «химии» мы уже прошли, Рик. Опять будешь пиздеть, что я — просто токсичный яд в твоем организме? Давай, вперед! Можем еще факи друг другу попоказывать, но предупреждаю: я уже не сдержусь и точно вмажу тебе! — Да потому что ты только и умеешь, что делать мне больно!!! Слова вырвались раньше, чем Рик успел их остановить. Он услышал себя со стороны — это прозвучало жалко. Как скулеж того, кого прижали к стене. А Рик Санчез не жалуется. Он не признает, что его можно вот так просто, по-детски сломать. Но вот он — сказал. Сломался. Внутри ударило паникой: резкой, ледяной, парализующей. Рик судорожно вдохнул, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Снова. Снова, блять, вляпался в собственное дерьмо. — Не тебе тут строить из себя поборника «здоровых отношений»! — выплюнул Морти, вкладывая в каждое слово накопившуюся желчь. — Отвали, Морти… Иди нахуй! Просто иди нахуй! Я не буду в этом участвовать, я не собираюсь… — он начал часто дышать, в глазах прыгала паника. — Я не буду реагировать! Вообще никак. Не-не-не буду… Ты… ты не понимаешь, о чем орешь. Заткнись. Пожалуйста, просто… заткнись! — Я прекрасно понимаю, что ору! — рявкнул Морти, подаваясь вперед, и лезвие в его руке сверкнуло, как натянутый нерв. — НЕТ! — Рик с размаху ударил кулаком в стену. Бетон отозвался глухим, болезненным гулом, костяшки мгновенно залило кровью. — Нет, Морти, ты ни хрена не понимаешь! Ты понятия не имеешь! Ты думаешь, что понимаешь, но ты… ты… Блять! Он не должен так на это реагировать. Блять! Это гребаный шум, который ничего не стоит! Блять! Просто слова! Почему его тогда так трясет?! Внутри все таяло и расползалось в тошнотворную клейкую дрянь, и он ненавидел себя за это! Ненавидел, потому что это означало, что Морти все еще держал его на коротком поводке. После всего дерьма. После отказа, после вечности в их персональном аду — Морти бросает это «люблю», и Рик рассыпается в труху. В ничто. Как механизм, у которого окончательно сточились все шестерни. Как конченый дебил, который ни хрена не вынес из своих ошибок! Ничему не научился, сука! Вообще ничему! Стоп! Хватит! Он больше не будет ломаться. Ему нужно — прямо сейчас, на уровне выживания — физически вырвать из себя эту функцию. Перекрыть канал. Выжечь нахуй тот сегмент мозга, который позорно откликается на эти три слова. Потому что, пока эта херня жива — Рик уязвим. А уязвимый Рик — это Рик, которого можно прикончить тремя словами. Или четырьмя. — Так что случилось, Рик? Потому что я, блять, не понимаю, что происходит! — В голосе Морти было столько искреннего, бьющего по нервам непонимания, что Рику захотелось разрядить в себя обойму — лишь бы это наконец прекратилось. Стена рушилась, и Рик летел в пропасть вместе с ней. Он не мог ухватиться ни за что, потому что единственная опора в этой вселенной — это Морти, а Морти был самой причиной падения. Как всегда! Черт возьми! Как всегда! — Я знаю, что ты не понимаешь! — сорвался на крик Рик. — В этом вся ебаная проблема! И он понял: если Морти сейчас произнесет «дело в тебе, Рик» — все. Это станет смертным приговором их связи. Стена встанет обратно — намертво, навсегда, перечеркивая всякую возможность для них стать одним целым. Это станет концом для них обоих. Точкой. Рик оторвался от стены. Рывком, через силу — мир накренился на сорок пять градусов, стены поехали, пол качнулся, как палуба корабля. Он ухватился за верстак, с трудом устоял. Перспектива наконец выровнялась, расставляя все по своим местам: Рик сверху — Морти снизу. Они стояли друг напротив друга. Рик — шатающийся, грязный, с разбитыми костяшками и перегаром, от которого можно было травить насекомых. Морти — бледный, настороженный, с окровавленной ладонью и этим своим несгибаемым «люблю», которое торчало из него, как арматура из бетона. — Ты сказал, что любишь меня. — Да. Сказал. — Ты правда так думаешь? — Рик, ты мой дед. Конечно, я… — Нет! — Рик шагнул вперед, тяжело дыша. — Никаких «конечно». Никаких «ты мой дед». Ты сказал — «люблю». Ты хоть понимаешь, что это слово значит? Ты хоть раз задумывался, что оно значит, когда говоришь его МНЕ? МНЕ, Морти! МНЕ! ТЫ ВООБЩЕ ЗНАЕШЬ, КТО Я ТАКОЙ?! — Я знаю, кто ты, Рик. — Нет, Морти. Ты знаешь лишь то, что я позволял тебе знать. А это… — он хрипло, почти с ненавистью выдохнул эти слова, — …это далеко не все. Морти замолчал. Что-то промелькнуло в его глазах. Узнавание. Будто он поймал что-то, что никак не мог ухватить целиком. Осколок. Тень. Эхо стертого воспоминания, которое не пожелало раствориться до конца. — Так что случилось? — почти прошептал он. Рик не ответил. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как внутри поднимается волна — черная, горячая, неуправляемая. Злость. Тоска. Любовь. Все разом, все перемешано, все отравлено. Отделить одно от другого было невозможно — так же, как разделить воду и яд в одном стакане. Морти сказал — люблю. А Рик помнил — дело в тебе. И между этими двумя фразами лежало стертое воспоминание. А между Риком и Морти — метр бетона. Он шагнул вперед. Два шага. Три. Он надвигался — угрожающе, непозволительно близко. Его тень накрыла Морти целиком, отсекая остальной мир. Рик уперся ладонями в край верстака по обе стороны от бедер внука, запирая его в узком пространстве между собой и холодным металлом. Он навис сверху: огромный, сломанный, пугающий до жути. Их глаза встретились. Осколок с тихим звоном выпал из ослабевших пальцев и снова разбился. Отступать было некуда. — Р-рик… Рик рывком притянул его к себе. Поцелуй вышел отвратительным — яростный, лихорадочный акт самоуничтожения. Одной рукой Рик вцепился в футболку на спине, второй терзал его затылок, выкручивая волосы у корней, остервенело подавляя в себе любое подобие нежности. Ему нужен был результат. Этот гребаный чек-пойнт. Омерзительный, последний эксперимент: спровоцировать Морти на «дело в тебе, Рик», окончательно подтвердить этот проклятый диагноз и вписать его в общую картину реальности. Рик кусал его губы, заставляя их приоткрыться, принуждая Морти принимать эту удушливую, ядовитую агрессию, вбивая свой язык в чужой рот как оружие. Он ждал, что этот вкус — вкус их общей катастрофы — заставит Морти взвыть, оттолкнуть, ударить в ответ. Только так можно было наконец разжать руки, отступить и с омерзением выдохнуть: «Эксперимент окончен. Вышвырни это слово из своего рта и больше никогда, слышишь, никогда не смей лезть в мою голову». Рик продолжал давить, с остервенением терся щетиной о его кожу, ожидая любого отпора. Вот сейчас. Сейчас Морти напряжется, как тогда утром. Сейчас он упрется ладонями Рику в грудь и оттолкнет. Сейчас выдавит: «Хватит, отпусти!» «Что ты делаешь?» «Я этого не хочу». Любой из этих вариантов подошел бы. Любой подтвердил бы формулу. Морти застыл. Каждая мышца обратилась в камень. Рик чувствовал, как бешено колотится его сердце — прямо под ребрами, вплотную к его собственному, — и как Морти перестал дышать. Секунду. Две. Три. Ну же. Давай. Оттолкни меня. Скажи это. Скажи, что дело во мне. Подтверди то, что я и так знаю. Дай мне повод разжать руки. Они стояли так. Ночью. В грязном гараже, провонявшем перегаром, среди пустых бутылок, разбитых тарелок, пятен на потолке, мусора, хлама — в самом центре руин, которые Рик называл своей жизнью. Морти не двигался. Не дышал. Не говорил. Каждая секунда этого молчания была хуже предыдущей, потому что гипотеза Рика трещала по швам. Он не прерывал контакт, он лишь глубже вжимался в его губы, превращая поцелуй в допрос с пристрастием. Но с каждой секундой, что Морти проводил в этом ледяном оцепенении, не отталкивая его, внутри Рика что-то катастрофически размягчалось — подло, предательски, вопреки воле. Тело выдавало то, что мозг запрещал: Рик чувствовал, как его собственные руки предают его, как из яростного поцелуя-эксперимента это превращается в поцелуй-мольбу. Он отчаянно искал тепла, жаждал быть принятым и ненавидел себя за это так сильно, что весь мир — этот гараж, этот чертов эксперимент, этот поцелуй — вдруг показался ему злой насмешкой, которую он сам же и выдумал. Хватит. Отпусти. Отступи. Пока не поздно. Пока еще можно сделать вид, что это был просто пьяный бред, просто сбой координации, просто… Но Морти ответил. Теплый выдох коснулся кожи. И тело под руками начало оттаивать. По частям, по кусочкам. Плечи обвисли, спина подалась дугой, шея открылась, приглашая быть ближе. Руки поднялись, легли на спину — ладони, чуть подрагивая, прижались к ткани, оставляя на одежде Рика влажные алые полосы, обнимая осторожно, с робким нажимом, который ощущался как клеймо. Как лед под горячей водой. Как земля после вечной мерзлоты. Казалось, внук сдавался — не ему, а чему-то большему, стихийному, тому, что жило между ними задолго до этой ночи и будет существовать после, сколько бы вселенных они ни уничтожили. Морти приоткрыл губы навстречу, позволяя войти глубже — без боя, без тени сопротивления. Подался вперед, притираясь всем телом, и этот короткий, влажный контакт стал фатальным. Язык мягко огладил его зубы, искренне и доверчиво, с той ужасающей нежностью, которая выбила воздух из легких. Рик рывком дернулся, намереваясь отпрянуть, но вместо этого губы против воли ответили на мягкий, текучий напор. Вкус Морти — вкус чего-то до боли знакомого, почти домашнего — залил рот, смывая горечь желчи и ненависти. Это был поцелуй-разоружение: жесткость собственных губ таяла под аккуратными, почти невесомыми движениями, превращая карательную хватку в… признание. О нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Рик отшатнулся, едва удержавшись на ногах. У него пересохло в горле. Эксперимент дал не тот результат. Не тот. Неправильный. Формула не подтвердилась. Морти не вышвырнул его из своего пространства — Морти впустил его туда. А значит… а значит, еще есть шанс. Ебучий шанс. Ебучий шанс все проебать заново. Рик стоял в полушаге от Морти, тяжело дыша, с руками, повисшими вдоль тела, как обрезанные провода. Кулаки сжались сами собой, готовые — к чему? Ударить? Оттолкнуть? Удержать? Его пальцы все еще подрагивали — фантомное ощущение чужого тепла на ладонях. Тепла, от которого он сам сбежал. Которого он сам не вынес. Морти замер, прижатый к верстаку. Его руки зависли в воздухе — там, где секунду назад была спина Рика. Медленно опустились. Лицо — Рик видел это, видел каждую чертову деталь — прошло через удивление, через обиду, через растерянность и остановилось на чем-то тихом и очень спокойном. Слишком спокойном. Морти чуть повернул голову. Рик почувствовал каждое слово кожей прежде, чем услышал голос: — Это… это то, что случилось? Ты… ты хочешь меня? Голос — тише шепота. Ни упрека, ни страха, ни брезгливости. Обычный вопрос. Рик перестал дышать. Просто, блять, вопрос. Морти пошел по пути наименьшего интеллектуального сопротивления, сведя все к сексу. Похоть! Какая восхитительно плоская, стерильная категория для того творящегося безумия. Упаковать, подписать «очередной фетиш Рика Санчеза», убрать на полку и выдохнуть. О да, храни это в своей коробочке, Морти. Вот только этот картон не выдержит — то, что у них сейчас внутри, не уместить ни в одну коробочку. Оно распирает этот гараж изнутри, и Морти слишком глуп, чтобы понять: здесь не коробочка нужна, а эвакуация. Только бежать уже некуда — все, что они оба из себя представляли, только что превратилось в одну общую, неисправную бомбу. Но на одну дикую секунду Рик почти — почти — подыграл. «Да» — это идеальный выход. Конечная станция. Удобная константа: старый извращенец, зуд в штанах, деструктивный импульс — и все, дело закрыто. Выдохнуть и падать дальше, не пытаясь разгребать это дерьмо. Ничего не объяснять. Просто позволить Морти видеть в нем примитивного ублюдка, а самому Морти — согласиться с тем, что его потолок — быть персональной подстилкой для деда. Но это ложь. И Рик не имел права на такую сделку. Потому что свести все к сексу — значит убить единственную живую вещь в его мертвом мире. Значит — добровольно втоптать в грязь то, что грязью не было. Это было извращенно. Это было проклято. Это было невозможно вынести — но, Боже, это не было грязью. Он любил его. Черт возьми, он любил. На самом деле любил! Любил так, как не имел права любить никто в этой проклятой реальности. И этот факт был хуже любого поражения. Рик понимал: стоит отбросить роль «извращенца», и не останется ни масок, ни дистанции. Только голая, неудобная правда. «Нет» не стало бы его спасением. Оно стало бы самым медленным способом покончить с самим собой. Сказать «нет» — значит открыть дверь. Значит признать: дело не в сексе. Дело в том, что Рик Санчез любит. По-настоящему. На разрыв. И если он это сделает, ему придется стоять перед Морти голым, без брони — и ждать: «дело в тебе, Рик». Опять. Даже если не сегодня, то рано или поздно. Это неизбежно. Голос Рика сбился, превращаясь в хрип, когда он наконец признал: — Я хочу оттолкнуть тебя, Морти. Все, что я творю рядом с тобой — это просто способ вышвырнуть тебя подальше. Потому что если ты останешься… — голос дрогнул, и он проглотил следующую часть фразы, будто она была набита острым стеклом. Он на мгновение закрыл глаза, словно ища ответ в пустоте, но не нашел. — Если ты останешься, я понятия не имею, что с этим делать. Черт, Морти… я просто… я правда не знаю. Не знаю. Морти моргнул. Один раз. Рик уловил в глубине его взгляда движение: россыпь мыслей, тяжелых выводов и осколков прошлого, которые ныли где-то внутри, отзываясь в костях, как хроническая травма. — Я тоже, — наконец произнес он. Два слова. Без плана действий, без гарантий будущего. Без «я люблю тебя» и без «дело в тебе, Рик». Просто — «не знаю». Рик замер, ощущая на спине фантомный отпечаток ладоней, и пытался осознать, какой из этих ответов был для него смертельнее