Кедр с Мятой

Дни тянулись однообразно. Вокруг меня были все те же потолок, лампа и гобелен, который я теперь старательно избегала взглядом, и тихие шаги Реджины в коридоре. Бинты менялись, гипс невыносимо чесался, и даже молоко на ночь не могло меня полностью успокоить. Я все чаще ловила себя на том, что смотрела в окно, на полоску неба между шторами, на мокрые ветки деревьев, на серый свет, который пробивался сквозь листву. И на улице все время шел дождь, который только сильнее нагонял на меня тоску. Мне хотелось выйти наружу, оказаться хотя бы в коридоре, хотя бы просто увидеть что-то новое, кроме этой проклятой спальни с ее резными монстрами и вышитыми демонами на стене. Я не говорила об этом вслух. Но Реджина, кажется, умела читала мысли или просто видела тоску, которая осела на моем лице серой тенью. И уж если речь зашла о тенях, то они больше не беспокоили меня. И вот однажды утром, на шестой, кажется, день, а может, и на седьмой, за дверью раздался не привычный стук каблуков, а тяжелое, с натугой, шарканье. Что-то скрежетало по половицам, звенело металлом, иногда жалобно скрипело, подобно скрипу старых качелей на заброшенной детской площадке, когда их раскачивал ветер. Дверь распахнулась. И я увидела кресло. Оно было величественным и убогим одновременно, как обнищавший дворянин, который надел свой лучший сюртук, но забыл зашить дыры на портках. У кресла были высокая спинка из потемневшего красного дерева, подлокотники из потертой, но все еще благородной кожи, огромные колеса, с тонкими металлическими спицами. Краска кресла вздулась пузырями, облупилась, и местами из-под нее проглядывала ржавчина. Кое-где виднелись свежие потеки масла, такие жирные, блестящие пятна, как следы от раздавленной жабы. И странная возникла у меня аналогия. Реджина стояла за спинкой кресла, слегка запыхавшаяся, с влажной прядью, прилипшей ко лбу. — Что это? — невольно спросила я, хотя ответ был написан на каждом ржавом винтике этого кресла. — Твоя долгожданная прогулка, — ответила Реджина, вытирая выступившие капельки пота на лбу тыльной стороной ладони. — Поехали смотреть дом, ведь я давно хотела тебе его показать. — На этом? — я приподнялась на локтях и с ужасом уставилась на колеса. — Оно же… оно же может развалится в любую секунду. Посмотри на него! Оно же все проржавело. — Ой, кресло в полном порядке, просто краска немного вздулась, — терпеливо уговаривала меня Реджина. — И не развалится! Ты просто не знаешь, сколько оно раненых и искалеченных созданий на себе перевезло. — И знать не хочу! — воскликнула я. — И вообще не собираюсь в него садиться! — Тебе придется сесть, — нахмурилась Реджина. — Нет! — Сядешь! — Отстань. Не хочу никуда ехать! — Не хочешь, а придется, — фыркнула Реджина и откинула одеяло. Холодный воздух сразу же коснулся моих ног, одной, закованной в гипс, и другой, босой и бледной. Я дернулась, попыталась отползти к изголовью кровати, но с переломанными, ушибленными ребрами и с общей слабостью после аварии это было похоже на попытку уплыть от акулы, лежа на песке. — У тебя нет выбора, — наступала Реджина, строго помахивая указательным пальцем. — Либо ты сама сядешь, либо тебя посажу я. И жалобы тебе не помогут. — Я и не жалуюсь! — Нет, ты сейчас жалуешься. Я открыла рот для возмущения, но Реджина и слушать меня не хотела. Через силу и боль мне все же пришлось подняться и сесть на край кровати. Мир мгновенно качнулся. Моя рука вцепилась в плечо Реджины, чтобы удержаться от падения куда-то вниз, на пыльный пол, туда, где, возможно, было мое место… — Не спеши, — она помогала мне. — Я с тобой… Я всегда буду рядом… — Это ты не спеши! — недовольно прошипела я. — Кресло в метре от кровати, как я до него доберусь со сломанной ногой?! — Доберешься, никуда не денешься. — Хватит меня тянуть и толкать! Я сейчас сама все сделаю! — Хорошо… Но нет! — не дожидаясь ответа, она подхватила меня под колени и под спину. Мир перевернулся окончательно. Я оказалась на руках у Реджины, прижатая к груди, как тряпичная кукла. Все что мне оставалось делать, так это схватиться за нее руками и прижаться. От нее почему-то сегодня пахло мятой, а еще я отчетливо чувствовала биение ее сердца… Оно было так близко, что я могла сосчитать удары. Кресло жалобно заскрипело под моим весом. И не успела я вновь возмутиться, как широкий кожаный ремень, такой темный, с медной пряжкой обвил мою талию и защелкнулся с металлическим лязгом. Реджина затянула его, затем чуть ослабила, поправила и удовлетворенно кивнула. — А это зачем? — недовольно буркнула я. — Чтобы ты не свалилась на лестнице. — На какой еще лестнице?! — я попыталась встать, но ремень держал меня крепко. — Ты собираешься тащить меня вниз?! — Еще как! Прокатимся с ветерком. Потом на кухню, и в гостиную. А если повезет и колеса не отвалятся, то через заднее крыльцо доберемся и до сада. — Она закутала меня в одеяло, затем обошла кресло, встала за спинку и взялась за ручки. — Готова к поездке? — Нет! Я не хочу никуда ехать! Колеса протяжно, тоскливо скрипнули, подобно живому существу не желавшему просыпаться. Они поддались с хрипом, похожим на кашель, и кресло дернулось, развернулось и покатилось к двери. А я вместе с ним. — Ты моей смерти желаешь? — пробормотала я, вцепившись в подлокотники. — А ты явно идешь на поправку, — отозвалась Реджина, и в ее голосе, сквозь привычную строгость, проступило нечто теплое, похожее на усмешку. — Все эти дни лежала с миной на лице, как сморщенный огурец, а тут тебя прорвало! Мы выехали в коридор. За спиной осталась комната с гобеленом и лампой, и эти проклятые четыре стены, которые я уже ненавидела всем нутром. Впереди лежал узкий коридор, а в конце него лестница. Она была с перилами, на которых чья-то искусная рука вырезала головы бесов, показывающих всем языки, и с пролетом, уходящим вниз. — А теперь держись! — предупредила меня Реджина. — Ты с ума… — все что я успела сказать, прежде чем начался спуск. Кресло устремилось вперед и вниз. Оно поскрипывало, покачивалось на каждой ступени, но руки Реджины держали его крепко. Я же зажмурилась и ощущала лишь кратковременные падения и толчки, и не открывала глаза так до самого низа. Мы каким-то чудом миновали лестничный пролет, а затем проехали по коридору с почерневшими картинами на стенах, свернули к кухне. И именно здесь, на повороте, когда Реджина наклонилась вперед, чтобы подтолкнуть кресло через высокий порог, я вдруг почувствовала его. Запах. Не сигаретный, не костровый, а тонкий, похожий на тот, что оставался после того, как гасили свечу. Дым от старых книг, от камина, который давным-давно не топили, от восковых фитилей, которые вот-вот погасили. Я вдохнула глубже и почувствовала еще. Это был лен, как от чистых простыней, высушенных на ветру, а не в сушильной машинке. И что-то земляное, похожее на подвал, где хранили яблоки, но без сырости, с некой терпкой, почти сладкой тяжестью. Эти запахи был как голос, низкие, чуть хрипловатые и теплые, как в родном доме, который уже целую вечность ждал твоего возвращения. Это место пахло, как убежище, куда хотелось вернуться после долгой дороги, сбросить тяжелое мокрое пальто и сесть у огня, зная, что тебя отсюда никто не прогонит. Я вдруг поняла, что мои пальцы сами собой вцепились в край платья Реджины. Ткань ее оказалась шершавой, плотной, чуть влажной от пота и уличной сырости. — С тобой все в порядке? — спросила она, сильнее наклонившись ко мне из-за спины. — Где-нибудь болит? — Ничего… Все в порядке, — тихо буркнула я, вернув руки на подлокотники кресла. Да и что я могла сказать? Тут был запах моего детства, хотя детство у меня протекало совершенно в другом месте? И вообще… — Просто здесь очень хорошо, — едва слышно выдохнула я, понимая, как глупо это звучало. Реджина предпочла промолчать. Она развернула кресло и толкнула его вперед, к кухне, где на плите уже что-то булькало в кастрюле. На кухне, в отличие от моей комнаты, окна были большими, почти во всю стену, и сквозь мутные от времени стекла пробивался дневной свет, такой неяркий, сероватый, но живой. Он падал на длинный деревянный стол, исцарапанный ножами, на глиняные горшки на подоконнике, на полки, заставленные банками с травами и крупами. Я вдохнула глубже и почувствовала запахи чеснока, лаврового листа, душистых полевых цветов и главное, супа. Того самый, что булькал на плите в чугунной кастрюле. Он пах так, что у меня свело желудок. — Сегодня снова будет куриный, — пояснила Реджина, заметив мой взгляд. — Но уже с домашней лапшой, которую я сама резала. Тонко, как ты любишь. — Откуда ты знаешь, что я ее люблю? Ведь я не рассказывала тебе… — Разве? — задумалась на мгновение Реджина. — А мне казалось, ты говорила. Она подошла к плите, сняла пробу длинной деревянной ложкой, задумалась на мгновение, затем добавила щепотку какого-то порошка из маленькой банки, и только потом, не оборачиваясь, добавила: — Думаю, все любят тонкую лапшу. И потерпи немного, сейчас я кое-что еще проверю, и мы продолжим нашу небольшую экскурсию по дому. Она двигалась по кухне с легкостью, которая казалась невозможной для ее строгого, собранного в футляр платья. Реджина открыла духовку, оттуда повеяло ароматом хлеба, горячим, с хрустящей корочкой. Затем она протерла полотенцем столешницу, смахивая с нее следы муки. Все здесь было на своих местах: ножи, воткнутые в деревянную подставку, пучки трав вверх ногами у окна, медный чайник на плите, вычищенный до блеска, так что в его поверхности читалось отражение кухни. — Полагаю, ты еще и поваром где-нибудь подрабатываешь? — не удержалась я прокомментировать происходящее, наблюдая, как Реджина ловко носилась по кухне и выполняла тысячу мелких дел. — А что ты вообще думаешь обо мне? — спросила она, на мгновение кинув на меня лукавый взгляд с легкой улыбкой на устах. В последнее время я действительно не думала ни о чем, кроме бинтов, гипсе и той ужасной ночи в компании дьявольской тени. — Ну… Ты пахнешь мятой, — начала я вместо ответа. — И каким-то деревом, скажем кедром… И еще чем-то… м-м-м, яблоками! Такими сладкими и ароматными. Реджина хмыкнула, коротко, почти неслышно. И вдруг повернулась ко мне, опираясь спиной о столешницу, скрестила руки на груди. Свет из окна падал на ее лицо, высвечивая бледность ее кожи, тени под глазами и ранние морщинки у губ. — Кедр с мятой, — задумчиво сказала она. — И сладкие яблоки… Если подумать, то это похоже на комплимент. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. В кухне было тихо, только суп булькал, да за стеной глухо стучали капли с крыши. Кажется, снова начинался дождь. — Ну что, поехали дальше, — Реджина одарила меня широкой улыбкой и оттолкнувшись от столешницы, направилась ко мне. — Следующая остановка, гостиная. Она снова встала за кресло, и мы двинулись дальше. Из кухни в коридор, мимо лестницы, мимо темных картин на стенах. Колеса скрипели, хрипели под моей тяжестью, но неумолимо везли меня куда-то вдаль. Я ахнула, тихо, невольно, ведь гостиная оказалась огромной. Потолок уходил вверх на два этажа, и там, на высоте, темнели дубовые балки, такие же, как в моей комнате. Посередине стоял длинный стол на двенадцать персон, такой же темный, с резными ножками, покрытый пылью, как будто за ним никто не сидели уже много лет. Но не стол привлек мое внимание. И не старинный буфет с изысканной посудой, разукрашенной цветочными узорами. И не портреты на стенах с суровыми лицами в париках и дамами в алых корсетах. Мое внимание привлек камин. Он занимал почти всю дальнюю стену и был из гранита, и базальта, с вкраплениями слюды, которые слабо мерцали, будто в стене застыли осколки самого ночного неба. Кладка была старой, неровной. Кое-где камень выщербился, кое-где покрылся мхом, только не настоящим лесным, а каменным лишайником, оставившим навсегда свои следы. Над камином, на высоте человеческого роста, тянулась дубовая полка, толщиной с ладонь. Она была отполированной до маслянистого блеска. На полке стояли старые часы под стеклянным колпаком, их маятник застыл навечно, а стрелки показывали без пятнадцати минут двенадцать, но их бронзовый корпус все еще отсвечивал золотом. Два подсвечника по бокам, такие тяжелые, кованые, с оплывшими свечами. И еще фарфоровая фигурка собаки, несшая в зубах утку. Фарфор потрескался, собака осталась без хвоста, но жестокая грация этой сцены продолжала завораживать. Но самое удивительное находилось выше. Над полкой, почти под самым потолком, на стене прямо в камне был вырублен барельеф. Он изображал огромное раскидистое дерево с корнями, уходящими в глубь стены, и ветвями, теряющимися в балках. Ветви дерева оплетали камин, словно оно выросло из огня, и на ветвях сидели знакомые уже мне маленькие ангелочки и бесы. У них были спящие лица, с закрытыми глазами. Они казались такими безмятежными и одновременно неприятным, страшными. Всего их было семь. Я пересчитала дважды. Семь спящих ликов мифических существ. — Что это? — спросила я, когда кресло остановилось перед камином. Мой вопрос отозвался глухим эхом, ведь эта комната была просто невероятно большой, да еще холодной. — Не знаю, — пожала плечами Реджина, опускаясь на корточки, чтобы разжечь огонь. — Сколько себя помню, это дерево было здесь всегда. Возможно, оно что-то и значит, возможно, о чем-то предупреждает. Но истинный смысл этот известен лишь его творцу. А нам остается лишь следовать ему… Она чиркнула спичкой. И в темноте камина вспыхнули маленькие язычки пламени. Тени от огня побежали по камню, по лицам спящих существ, и мне показалось лишь на миг, что одно из них открыло глаза. Я замерла, вцепившись в подлокотники. Но это была только игра света и моего воображения. Да… лучше думать о том, что это всего лишь иллюзия. А огонь разгорался. Реджина подкладывала щепки, потом поленья больше, дубовые, пахнущие смолой и лесом. Пламя облизывало дерево и камень, заполняло черный зев, и постепенно камин начинал дышать. Да, именно дышать. Мне казалось, что он делал тяжелые, гулкие вдохи, когда воздух втягивался в трубу, и выдохи, когда тепло разливалось по комнате, заставляя стены покрываться испариной. Я протянула к огню руки. Тепло было особенным, не сухим, как от батареи, а живым, пульсирующим. Оно пахло дымом, камнем и смолой. — А теперь посмотри налево, — не вставая с колен сказала Реджина. Я повернула голову и увидела слева от камина, в стене нишу. Она была неглубокой, полукруглой, выложенной из камня. В нише стояла статуя женщины. Эта была миниатюрная фигура, вырезанная из темного, почти черного дерева, в полный рост, с руками, сложенными на груди. Лицо ее было стерто не временем, а, вероятно, намеренно. Некто соскоблил ее черты, оставив лишь гладкий овал, бельмо вместо глаз, пустоту вместо рта. — Она тоже здесь была всегда, — поведала Реджина. — Мне рассказывали, что это хранительница дома. Но потом кто-то решил, что она приносит несчастья и содрал с нее лицо. — Но это жестоко! — воскликнула я. — Именно, и этот дом не прощает жестокости, — согласилась со мной Реджина, и в голосе ее прозвучала капелька угрозы, от чего мне даже захотелось обернуться, но я сдержалась. — А теперь посмотри направо. Справа от камина висело зеркало. Оно было огромным, в тяжелой дубовой раме, с потускневшей амальгамой. И оно не отражало пространство, а приглушало его, превращало лица и предметы в размытые тени. Тени… В этом доме их было лишком много… — Говорят, оно помнит всех тех, кто умер в этом доме. И иногда показывает странные вещи, которые могли уже произойти, или произойдут в будущем. — И ты веришь в эти сказки? — Конечно да, — усмехнулась Реджина. — Это трудно объяснить, но не все то, что мы видим реально, а все то, чего не видим — нереально. Воздух над камином дрожал и струился маревом, и в этом дрожании мне чудилось, будто сам дух дома, довольная и румяная, потирала невидимые ладони. Я смотрела на огонь. Он плясал в камине, как королевский шут, забравшийся на праздничные ходули. Оранжевые языки пламени с алыми кончиками продолжали жадно облизывали поленья, и те, в ответ на эту ласку, звонко стреляли искрами. — Признаться, здесь невероятно спокойно, — тихо сказала я, завороженно смотря на огонь. — Так и хочется здесь сидеть целый день на пролет. Реджина села на пол у моих ног и облокотилась руками на подлокотник кресла. Ее темное платье расползлось по полу тяжелыми складками, и в свете огня оно казалось не черным, а бордовым. Длинные пальцы ее рук были сложены в замок, и только большие пальцы иногда нервно гладили друг друга. Это было единственное движение, которое выдавало в ней напряжение. Она тоже устремила взор на огонь в камине и поделилась со мной мыслями: — Знаешь, я часто здесь провожу время. Сижу часами, смотрю на огонь и думаю обо всем на свете. Правда, в этих стенах гости редко появляются, поэтому я все время одна. — Но теперь ты уже не одна, — была уже моя очередь вернуть ей частичку заботы. Хоть я и понимала, что это было недостаточно. Реджина повернула голову и посмотрела прямо мне в глаза, не с той строгой отстраненностью, к которой я успела привыкнуть, а как-то по-другому. Мягче, загадочнее и одновременно нежнее… И воцарилась минута молчания, которую она вскоре нарушила: — Нет, теперь не одна.