Крысы

Это было последним что я помню, до того как мне пришлось рассказать обо всём тучному и весьма хмурому милиционеру с блестящей залысиной. Потом был изолятор, боль в спине и ногах от побоев при допросе. Никого не волновало, дети мы или нет. — Это я был крысой, — на очередном групповом допросе признался Дикарь и моя челюсть чуть не встретилась с полом. Он никогда не показывал своей уверенности что-то исправить, а теперь я слышал от него признание. Но, как я понял немногим позже, это была больше личная месть Пескарю, а не желание вытащить нас всех. И да, это он тогда продержал меня в подвале в соседнем доме и выкрал кольцо, которое мельком видел, когда я перепрятывал его из носка. Моя же неосмотрительность в тот момент, кажется, спасла, или погубила всех нас. Он отвлек меня от пришествия головорезов, рискуя тоже быть пойманным. Держал кольцо при себе до последнего и не подавал виду, что хоть как-то намерен сломать систему, которая и без этого дышала на ладан. Шрамы не исчезнут с его лица, как и я не забуду ту встречу с трупом в квартире. Но вину за ту кражу он отчего-то взял на себя и попутно сдал Пескаря со всеми потрохами. Единственное, как я смог его поблагодарить, это взгляд и короткий кивок. Дикарь практически спас судно и крыс на нем, дав нам шанс стать людьми, отвечающими за свои поступки. Потом еще примерно полгода нас таскали по судам и следствиям, наверное, очень сильно радуясь, что наконец смогли заковать в наручники целых две банды несовершеннолетних, которых не могли вычислить на протяжении пяти лет. Дальше шла череда лиц и постоянные фразы свидетелей и потерпевших о том, что они видели нас по одному в разных кварталах микрорайона или чаще всего на рынке. Бабу Шуру я больше не видел, но слышал, что ей досталось не меньше нашего, если не больше, за причастность ко всем кражам. А через еще полгода меня привезли в интернат для особо трудных подростков и дали напутствие, что я сдохну прямо здесь, в этих выцветших и облупленных стенах. Гнома и Царя больше не было рядом и я надеялся, что их тоже увезут в какой-нибудь интернат, а не оставят гнить в тюремной камере. *** — В комнату милиции, — скомандовала завуч интерната, заглянув в комнату, где уже год жил я и еще четверо таких же «трудных» как и я подростков. Я бросил взгляд на Кирю, который стал мне другом, что было немаловажно в таком суровом месте, и он обнадеживающе улыбнулся мне в ответ. Так было каждый раз перед походом к милиционеру, потому что обычно хороших новостей он не приносил. Я сел напротив хорошо знакомого мне лейтенанта милиции Лопарёва И.И. Очень высокого и неуклюжего мужчины средних лет с водянистым взглядом. Сегодня, как и ровно каждый месяц до этого, он открыл свою папку и достал оттуда бланк. Единственное отличие было в том, что бланка было два, и во втором он впервые за всё время попросил меня поставить подпись, чего я совсем не умел. Но после краткого пояснения, что это такое, я таки поставил закорючку, схожую с первой буквой моего имени «И». Текст в бланке я прочитать так и не успел, а милиционер, убрав бумаги обратно в свой портфель, отпустил меня. Ровно через неделю завуч приказала собрать вещи, и я, недолго думая, скидал свои скромные пожитки в рюкзак. Киря с полными грустью глазами наблюдал за моими сборами и не верил в то, что я ухожу. На тот момент я думал, что вернусь через пару дней, ведь так уже было, когда меня забирали на допросы. Правда, вещи попросили взять с собой впервые, но кто их знает. Когда я попрощался с ним, его тут же увели в комнату милиции, а меня забрали на серой буханке и увезли далеко от специнтерната. Когда в тот же день я стоял в зале районного суда, то ожидал, что все мечты рухнут. Что нет никакой надежды на то, что они когда-либо осуществятся. Но когда увидел отца, побитого временем и кем-то еще, отчего на его лице расцвели бурые кровоподтеки, понял, что наверное еще не всё потеряно. — Расскажите суду, какое насилие он над вами совершал, — спросили меня откуда-то справа и я словно забыл все слова на свете. Особенно всё поплыло перед глазами, когда я всё-таки смог с помощью психолога рядом со мной рассказать им о том, как меня топили в грязной ванне, избивали и морили голодом, приковав к батарее. О горах пустых бутылок, которые начали появляться в нашей квартире после смерти мамы, о том, кто был моим отцом и о том, кто никогда не считал меня своим сыном. В интернат я так и не вернулся, как и не знал больше ничего о судьбе Кири.