Солнце мое - огонь

      По кабинету ползли тёмные полосы. Потолок. Стены. Пол. Тяжёлый воздух оседал на полу, так, словно окна кабинета не открывались уже неделю, и он застоялся. Вязкий и тягучий.              За плотными шторками пробивался луч света, что контрастировал на тёмном дубовом полу, где тьма стремилась подойти всё ближе и ближе, желая поглотить, да свет был гуще, сильнее, не позволяя.              Найтмер сидел над бумагами, не то спал, не то просто сидел с открытыми глазами, держа у висков пальцы и потирая их, чувствуя как прокатывает очередная резкая боль, такая, от которой хочется зажмуриться и выдохнуть, как только отпускает. Чтобы через пару секунд повторить это снова.              Выдохнув, он откидывается на спинку своего кресла, поднимая глаза к потолку, видя ту самую полосу от солнца, понимая, что уже утро, а он так и не дошёл до комнаты. Может, потому что хотел поработать ещё немного и не заметил как прошла ночь. А может, потому что не мог зайти в пустую комнату, от которой веяло холодом, даже если было закрыто окно.              Пальцы сжимали перо, слегка покручивая его. На кончике застывшие чернила, рядом письма, которые требовали ответа от короля. Кажется, он читал одно от соседнего королевства, что-то о поставках ткани и материалов для красок: цены, количество, партия на следующий месяц. Куча цифр, которые расплывались уже пару дней, но он упрямо продолжал смотреть в них, соединяя в одни, отдавая потом свои бумаги Квиллу, дабы тот проверил их и принёс ещё, как в каком-то бесконечном круговороте, где нет выхода до самой смерти. Особенно сейчас, когда новая вера не просто стоит на пороге, а рвётся на всех порах и ведёт себя так, будто не существует больше никаких проблем, кроме как выдать земли для расширения церкви, дать ей больше прав в вопросах охоты и ещё множество запросов от епископа, которые Найтмер откровенно считал безумием, от которого каким-то образом нужно отбиваться.              Рука прошлась по чёрным волосам, медленно, слишком, в попытках увидеть потолок ровным, а не расплывчатым, а солнечный свет чтобы перестал плыть из стороны в сторону. Голову снова резануло, и он прикрыл глаза. В ушах словно был тихий гул, еле заметный днём, но всегда усиливающийся, когда он оставался один в комнате. Когда тишина начинала звучать громче, а гул отчётливей. Он рисовал картинки того, как Дрим врывается в комнату собрания, как на столе рядом с Найтмером лежат письма от епископа, которые он потом сжёг, уже один, ведь Киллер к тому моменту уже ушёл за Дримом. Указ, подпись, жёлтые глаза, в которых читается предательство и обида. И трещина, что стала в тот момент настолько большой, что её больше никогда не пересечь, не исправить, и не соединить. Даже если Найтмер и хотел, просто не знал как, что он должен был сделать, да и должен ли был.              Пальцы скользят по шее, натыкаясь на шнурок, старый, ещё из времени, когда их мать была жива, когда Найтмер ещё не был королём, а только готовился, а Дрим бегал к рыцарям, да прогуливал уроки, учась чему угодно, но не тому, чему нужно. Так и научившись сплетать шнурок, который Найтмер носил годами, сам не зная зачем это делает, но продолжал носить.              В дверь постучали, и аметистовые тёмные глаза опустили взгляд на дверь, тяжёлый, вязкий, с очередным приступом боли, в котором проскальзывает мысль, что он, видимо, идиот, раз таскается со шнурком, когда сам Дрим сбежал, оставляя... оставляя всё.              — Ваше величество.              Голос Квилла глухо прозвучал за дверью в своей обыденной манере, но отчего-то пальцы сжали перо сильнее, будто сегодня был тот день, когда кровь вскипала от всего. Но такого себе он позволить не мог, и откидывая перо в сторону, он достаточно громко говорит «Входи» и тянет руку к нижнему ящику, надеясь что травы, оставленные Киллером, всё ещё есть. В кабинет входит мужчина с подносом, на котором лежит стопка писем и бумаг, новых, с которыми нужно будет ознакомиться сегодня, завтра, послезавтра. Каждый день нужно, ведь проблем не становится меньше от того что правитель сидит и разбирает их ежедневно. Их становится больше и больше. А церковь повсеместно их добавляет своими кострами, да проповедями, сеющими между народом разногласия. Аметистовые глаза пробежались по первой лежащей бумаге, где он отчётливо увидел слова про религию, веру, церковь, епископа, казну и отвёл их, вдыхая воздух. Не желая читать то, что он и так знал. А что делать — не знал.              Квилл подходит ближе, аккуратно перекладывая всё на стол, замечая как бледные пальцы слегка сжимают небольшой мешочек с травами, слегка сильнее чем требуется, а под глазами тень легла ещё сильнее, что в темноте становится лишь заметнее, придавая лицу болезненную остроту.              — Ваше величество, вы... — Квилл смотрит в глаза напротив, и тяжело выдыхая, передумывает спрашивать вопросы, на которые и так виден ответ, — мне передать на кухню травы? — головой кивает в сторону руки, и Найтмер переводит глаза вслед за ним. Задерживая взгляд на неровном почерке. Слегка сжимает пальцы, чувствуя лёгкое шуршание трав в нём. Найтмер даже не знал, откуда Киллер их нашёл, сам ли тот искал их, или купил, но просто в один день пришёл с кружкой травяного чая, протянул и сказал выпить. Тогда Найтмер впервые за долгое время почувствовал лёгкость в теле, а Киллер стал приносить чай периодически, и оставлял травы в столе на дни, когда уходил на несколько дней на задания.              — Передай, — Найтмер протягивает травы, с некоторым трудом, на секунду задержав взгляд и отведя. — Епископ пришёл? — Найтмер упёрся локтем о стол, подхватывая самое верхнее письмо, видит отправителя. Князь, в землях которого активно идёт охота, он присылал уже третье письмо за неделю, с вопросом что делать, ведь у него умирают люди, а народ бунтует.              — Да, ваше величество.              Найтмер пробегает глазами по столу, и поднимает бумаги, письма, складывая на поднос Квилла. Не просто складывает, а буквально скидывает, руки слушаются плохо, а глаза плывут снова. В голове проносятся мысли, мысли словно не его, путаются от надо решить, до надо оставить как есть, как и он остался в замке. Для чего? И отчего-то второе заставляет его замедлиться, не потому что прислушался, а потому что звучит по-чужому. Глаза сталкиваются с цепким усталым взглядом Квилла, и Найтмер отмирает. Он не знал, чей это голос в его голове. Свой? Или тот, который шептал, что он уже не справляется?              — Унеси в кабинет собрания, и пусть на кухне пошевеливаются.              Квилл кивает, тихо говоря «хорошо, ваше величество» и берёт поднос с документами. Его глаза проходят по человеку, что в свои двадцать выглядит как он сам, как аметистовые глаза с каждым днём становятся темнее и тусклее и как шторки кабинета не отворяются, словно тот прячется от солнечного света. Как молодой король потирает переносицу от явно сильной боли в голове, а травяной чай единственное что тот себе позволяет, не то от упрямства, не то от того что никто не сказал, что попросить помощи может даже правитель.              — Ваше величество.              Найтмер поднял на него голову, смотрел странно, тяжело, с пляшущей тьмой в глазах.              — Вам вызвать лекаря?              Найтмер дёрнулся, а пальцы слегка дрогнули, стукнув по столу.              — Не нужно.              — Ваше величество.              — Квилл. — голос звучал тяжело, так как он ещё никогда не звучал, — тебе напомнить в чём заключается твоя работа? — аметистовые глаза смотрели прямо, вцепившись, а голову разрезало от боли, такой, что пришлось нахмуриться и словить себя на мысли, что вид Квилла, получившего грубый ответ, выглядит даже забавным, и тут же одёргивая себя, Найтмер отворачивается.              — Хорошо, ваше величество. — Квилл отходит от стола, и всё-таки решается сказать, просто потому что он видел этих детей, когда ещё работал на их родителей, видел их совсем маленькими, и не мог просто сделать вид, что ничего не видит, — Ваше величество, подумайте над тем, чтобы отменить аудиенцию можно. — Он говорит, снова отвешивает поклон и разворачивается к двери, через пару секунд исчезая в ней.       Оставляя молодого короля одного.              В тишине.              И в вязком сознании.              Когда каждое движение своей собственной руки он видит так, словно не он её поднимает, не он держит перо. Не он встаёт со своего места, не он откидывает шторы, жмурясь от резанувшей в глазах боли. Свет слишком яркий. Заставляет голову гудеть ещё сильнее.              «Это не для меня»              И задёргивая шторы назад, он разворачивается и уходит к двери, для того чтобы в своём обычном ритуале выйти, пройтись по коридору не видя стражников, что раскиданы по углам. Спуститься вниз по лестнице, и пройтись по ещё одному длинному коридору.              Одному.              Тяжёлые деревянные двери открывают два рыцаря, что делали это ежедневно, каждое утро, каждый день. А Найтмер даже лиц их не знал, и не пытался узнать, проходя мимо и видя их просто как декорации этого мира, у которых есть одна функция «открыть» и «закрыть» дверь.              Зал для собраний встретил всё тем же видом, стол, окна, гобелены, шкаф, бумаги да карты. Напротив места короля уже привычно расположился епископ, со своей хитрой улыбкой натянутой до ушей. Вид такой, будто сегодня он намерен победить, а секундой взгляд на лице короля, заставило улыбку расползтись сильнее. На месте своём и воевода, который стал ещё одним постоянным гостем не только собраний, но и личных аудиенций, в которых королю докладывают обо всём, что касается охоты и того.              Как и последний отчёт, где церковь перешла черту, начиная расправляться самостоятельно, не дожидаясь решения ответственного князя или боярина за землю, где они находятся. Судят сами, сжигая на площадях.              Боярин с западных земель, пришедший с отчётом, по поводу посева. И князья ближайших городов, для разбора вопроса с церковью.              Найтмер прошёл, медленно, но не слишком. Видя что каждый встал, кланяясь вошедшему, и до того как король сел, стояли. Высказывая уважение. Да только сам Найтмер был искренне согласен со словами Киллера, что в этом жесте столько же уважения, сколько у него к ним. А Киллер уважал лишь себя да Найтмера.              Найтмер сел, и жестом руки позволил сделать это другим. Аметистовые глаза сверкнули и может это свет от открытых окон, а может от того, что сегодня он намерен заняться только церковью. Но епископ заметно напрягся, под взором глаз, в которых чёрного становилось больше.              Квилл, выждав некоторую паузу, встал, поднимая документ и оглашая тему сегодняшнего собрания, на котором будет проведён полный разбор и анализ всех действий церкви. В зале повисло тяжкое напряжение, как будто кто-то тащил на себе огромные валуны, но он тащил, и говорил тащить это другим.              В кабинет вошла молодая девушка, слуга, без слов, поднося к королю, что сел уверенней в своём кресле, упираясь руками на подлокотники. Она поставила чай, травяной, от которого исходил терпкий и пряный запах, сразу бьющий в нос, и немного, но ослабляя напряжение и боль. Он всё ещё был не таким, каким делал Киллер, но работал. Он не знал, что именно Киллер добавлял в тот чай.              Сделал глоток тёплого чая, что разлился по телу, подобно солнцу, что появляется после долгих пасмурных дней. Квилл продолжил, давая возможность высказаться всем присутствующим. Не для того, чтобы дать знать королю, что происходит. Он знал, давно знал, собирая всё воедино, продолжая на каждом собрании сидеть и видеть это нахальное выражение лица епископа, который считал что давит, и молодой правитель не понимает даже этого. Словно играл в кошки и мышки, считая себя кошкой.              Да только мышки не нашлось.              Князь, молодой, только недавно ставший во главе, после того как его отец передал права. Найтмер видел его, тот пару раз приезжал со своим отцом, и только недавно стал ездить сам. Он говорил немного сбивчиво в начале, но после того как начал, увидел, что ему дают слово, заговорил уверенней. В конце уже чуть ли не стукнув по столу глядя на епископа, и говоря о том, что у него буквально пару дней назад сожгли обычного знахаря, единственного кто ездил по деревням и оказывал помощь простому человеку, не беря много денег.              — А причину священник назвал, — голос звучал молодо, свежо, — Дословно, «Его познания в травах превосходят знания лекарей, что обучаются своему делу и то что тот не служил во благо бога». — юноша развернулся к королю, — Ваше величество, поправьте меня, но служить богу это разве не служить людям? — вопрос на который он не ждал реального ответа, а Найтмер и не собирался его давать, — А знания, если мы будем лечить только тем чем знаем, то как мы пойдём дальше? — Он опять повернул голову на епископа, который сидел с улыбкой, не убирая её с лица, продолжая играть в игру, где он выше. — У меня всё, ваше величество, — юноша отвесил поклон, и с позволения сел на своё место, чтобы епископ, который сидел и ожидал, встал, как человек которому было дозволено высказываться в этом месте.              — Ваше величество, — он сделал поклон, но немного небрежный, — сыновья божьи, — пробежался глазами по присутствующим, голос был хриплым, режущий, — От имени церкви и бога, с которым мы говорим ежедневно, мне хотелось бы немного прояснить ситуацию. Охота это необходимая мера для очищения нашего мира от старой грязи, для того, чтобы наш бог мог ступить на священную землю.              Он говорил медленно, продолжая держать глаза на короле, что уже выглядело как неуважение к его положению.              — Вы молоды и горячи, — он посмотрел на князя, видя как тот сжался на этих словах, явно чувствуя себя не совсем уверенно среди взрослых людей, — вы как и мы стремитесь на благо, благо людей, детей нашего бога, но наш ещё не окрепший взгляд, отсутствие опыта, не позволяет услышать истинные слова за словами священника.              Найтмер ухмыльнулся, незаметно, ведь слышал в каждом слове епископа обращение не к бедному мальчишке, а к нему. Такому же молодому юноше, без опыта и головы на плечах. В глазах других, да только этот путь он уже прошёл, далеко в свои пятнадцать, когда единственным, кто позволял ему ощущать себя не идиотом и тем кто может, был чёртов наёмник, что даже не дал присягу тогда.              — Действия священника были направлены не на человека помогающего другим, а человека, что использовал не только травы и свои знания. — Епископ провёл рукой по воздуху, — вы знаете какими травами лечат знахари? А ведьмы? Вряд ли кто-то согласится, что использовать мох, кору, или слишком ядовитые растения — это способы обычного человека. — он смотрит на короля, — но если в вашем королевстве это нормальная практика лечения, то возможно, церковь поспешила с тем, что её правитель выбран богом.              Он садится на своё место, не дожидаясь даже позволения. Найтмер откидывается на спинку, отпивая чай, ощущая как голова уже не гудит, она орёт, о том, чтобы задавить этого человека, да заставить его молить о пощаде. И сам себя одёргивает, замирая. Удивляясь странному желанию, что прорывается откуда-то из груди и шепчет голосом. Не его, чужим, тем, что он слышал в глубоких ночах, когда оставался один, когда ругался с Дримом, и сидел, долго сидел. Собирая себя по кускам.              Но это занимает лишь секунду, миг, настолько короткий, что даже вечно всё подмечающий епископ не заметил никаких изменений.              Король молчал.              Он не собирался давать ответ прямо сейчас. Не время. Сейчас было время высказаться воеводе, да боярину, чтобы дать больше улик, чтобы посмотреть как этот склизкий человек сидящий перед ним будет уворачиваться и искать лазейки как же перевернуть всё так, что это не церковь перешла грань, а церковь помогает и делает мир лучше.              Чай медленно и верно заканчивался, когда старый и уставший боярин сказал последнее слово, подкрепляя ими вес слов князя и воеводы, о том, что церковь сожгла на его землях не просто знахаря, а девушку, так и не назвав причину, не смотря на то что он запрашивал его уже в третий раз.              И только тогда король, не дав слова вставить епископу, заговорил. Тяжело, медленно, растягивая слова.              — Епископ, — аметистовые глаза пробежались по лицу, которое хоть и сохраняло улыбку, но та заметно трещала, — я признателен вам, за то что вы даёте мне такой опыт, как молодому правителю. Пойдя вам навстречу, как правитель выбранный богом, я считал, что мы теперь идём рука об руку с богом, но, похоже, ошибся, и этот опыт я не забуду. Отныне вся охота переходит в руки воеводства и непосредственно меня. Каждый случай выявления ведьмы в обязательном порядке передаётся мне и уже после этого выносится решение.              — Ваше величество. — епископ встал, упираясь руками о стол, глядя сверху вниз, но даже это не позволило ему оказаться тем, кто смотрит сверху вниз.              — Кто вам дал право говорить? — голос стальной, режет по самолюбию человека, что был в два раза старше. Епископ открыл рот. Закрыл. И сел — впервые за всё время не по своей воле, — а так же ваши запросы я отклоняю, все. Церковь не получит больше денежной поддержки, а строительства продолжатся в тех регионах, в которых уже было оговорено.              Епископ сжимает свою ладонь сильнее, смотрит на короля, ожидая, и поднимает руку, как и положено делать, когда желаешь высказаться. Делает это впервые за все собрания что он посетил, вызывая нескрываемую улыбку на лице Найтмера, кривую, болезненную, но улыбку, который позволяет высказаться.              — Ваше величество, вы понимаете, что идёте против бога?              — Я иду не против бога, я иду против убийства моего народа, — Найтмер встаёт, считая, что на этом собрание он и закончит, ещё немного, и всё, — а этого я не дам делать даже вашему богу.              — Церковь не знала, что в этом королевстве даже нечесть считается народом. Вы же понимаете, что будет, если пойдёте против? — он давит, даже если знает, что условно, против церкви ещё никто не пошёл.              — Епископ, — Найтмер выпрямляется, ощущая как внутри разгорается огонь, неприятный, он режет, он вырывается, он кричит, решить всё одним способом, избавиться от проблемы, — Ещё слово об этом и для вас закроется дверь в этот кабинет и я реально пойду против церкви, вместе с другими королевствами, что уже дали мне на то согласие. И если уж мой народ должен гибнуть, то он умрёт из-за моей руки, а не вашей.              — Хорошо, ваше величество. — епископ одёргивает свой наряд, возвращая своё лицо, — Но помните: двери церкви открыты для всех, кто ищет защиты от королевского произвола. — и глядит в аметистовые глаза. И каждый знает, что завтра или послезавтра они вновь встретятся в этом самом кабинете. Снова слова, снова игры, от которых Найтмер уже давно устал.              Устал настолько сильно, насколько погряз в этом, что всё это впилось в его кожу и стало его частью. Частью которую уже никогда не смыть, не убрать и не выйти.              Квилл поднимается вслед за королём, оглашая, что собрание на этом окончено, и Найтмер обходя стол, обходя всех людей, не смотрит даже в глаза. Никому.              Дверь открывают всё те же рыцари, он делает шаг, другой, слышит за спиной как из зала выходят люди. Один за одним, как мимо него проходит епископ, который смотрит на короля, сначала тяжело, но как только видит состояние, на миг опять появляется та самая улыбка. Улыбка от того, что тот не справляется, а если не справляется значит можно сломать.              Найтмер идёт по коридору, понимая, что гул не уходил, он просто не обращал на него внимание, как и на слабость что разливалась по телу, как и на тяжёлое дыхание и боль в голове, что резанула сильнее.              Хватаясь рукой за перила лестницы, он поднимался, под странный взгляд Квилла, что подозвал к себе рыцаря. Найтмер даже удивился, увидев того, настолько не замечая их присутствия. Квилл что-то говорил, но отчего-то до короля не доходило ни одно слово. Словно тот был под толщей воды. На самом дне. Глубоко.              Глубоко и вязко. Тёмно. И слабо. Где чёрный окутывал с ног до головы. Поднимаясь от ног и пробираясь по каждому миллиметру его тела, застилая взор. И закрывая глаза.              Он сделал шаг. Второй. Третий. И вдруг ноги перестали слушаться.              Мир накренился. Он не понял, когда это случилось — просто почувствовал, как пол уходит из-под ног.              Закрывая так, что тот не чувствует в какой момент его тело безвольно сгибается на этой самой лестнице, а стоящий рядом Квилл, отправивший рыцаря за лекарем, чуть успевает подхватить короля и удержать его от падения и столкновения с лестницей.              «Давай мы просто отплатим им их же монетой. Посмотри, они улыбаются, им нравится твоя боль. Так давай отплатим им тем же и улыбнёмся, когда они согнутся и скорчатся от боли.»              Он молчал.              «Давай. Или всё ещё думаешь о том что так не правильно? Братик твой тебя оставил одного и это тоже неправильно. И где он? А где мы?»              Молчит.              «Молчи. Но я знаю ответ»              Глаза резко открываются и он видит перед собой потолок. Дыхание резкое, Найтмер глубоко вдыхает, так будто вынырнул из глубины. Моргает и встаёт, быстро, оглядываясь. И как только понимает, что находится в своей комнате, слегка расслабляется, но пальцы сжимают одеяло, ведь он абсолютно не хотел здесь находиться. Аметистовые глаза пробегают по кровати, по огромному месту рядом с ним, он проводит рукой по волосам, замечая, что рядом с ним сидит придворный лекарь, а рядом Квилл. Вспоминая, что произошло, Найтмер примерно понимает что было последние пару часов? Или может меньше, он не собирался в этом разбираться.              Коротко кинув Квиллу, что аудиенции сегодня не будет и чтобы его оставили одного.              Найтмер выдыхает опуская плечи, чувствуя в них тяжесть, такую, которую он давно не ощущал. Голова всё так же болит, гул в ушах не проходит, но сил этому противиться нет. Он просто хочет хоть на пару минут, просто пару минут, откинуться на кровать, и не думать ни о чём. Просто исчезнуть из мира. Не слышать, не видеть, не говорить.              Тук. Тук.              Он открывает глаза, вслушивается. И ухмыляется, просто не понимая, почему его не могут оставить одного на грёбаных пять минут. В дверь опять стучат, и только со второго раза Найтмер понимает, что это Квилл, который стучит не так как обычно, а так, когда есть что-то важное.              — Входи.              Голос не слушается, не подаётся, отдаёт горечью, словно он съел что-то неприятное, чужеродное. Потирает рукой горло, и смотрит как Квилл входит в комнату, держа в руках письмо. Одно. Без подноса. Без слов. Подносит ближе, оставляя его на прикроватной тумбе. Кладёт так, чтобы было видно, что там ни адресата, ни подписи, ни печати, и делает шаг назад.       — Ваше величество, я отменил аудиенцию, а так же встречи. — Квилл говорил спокойно, — и на своё усмотрение передал кухне изменить ваш рацион и прислуге принести еду в покои.              Найтмер ничего не отвечает, лишь рукой тянется к письму, подхватывая его и чувствуя какое оно лёгкое и тёплое одновременно. Кивает коротко Квиллу, и не обращает уже внимание на то как тот подходит к двери, и лишь когда та скрипнула, Найтмер кидает, чтобы тот не уходил далеко и принёс ему бумагу и чернила.              Он держал письмо в руках. Сжимал. И замер прежде чем открыть.       Потому что знал от кого.              И он не мог, просто не мог, открыть его так же как и всё те письма, что потоком шли один за другим. Хмурясь, от очередного приступа, он всё же аккуратно открывает его, доставая оттуда очередную дешёвую и неприятно шуршавшую бумагу сложенную лишь бы сложить.              Но даже в этом проскальзывал характер отправителя, с которым король уже давно смирился, принял, и даже улыбнулся, коротко. Пробегая глазами по неровному почерку, который в начале был ещё хуже, чем в прошлом письме, а к середине стал значительно лучше. Будто тот кто писал намеренно показал, что я могу хуже, но так уж и быть напишу лучше.              «О ваше величество, вы удостоили меня своим ответом. Но я не могу понять, вас настолько восхитили мои навыки письма, что вы без приветствия сразу сказали о нём?              Надеюсь о «базовых вещах» действительно не нужно напоминать и меня не встретит скелет.              А теперь о наших зайчиках. Ледышка не кажется опасным, но он ведьма. Представь, реальная ведьма. Я долго думал как сказать это завуалированно прекрасно, но я так не умею, поэтому пиздец.»              Найтмер пробегает глазами ещё раз, а после осматривается, сжимая письмо ещё раз, думая, что Киллер идиот, который пишет такое и не думает о том, что могут перехватить, даже если тот и доверял наёмникам, которым хорошо заплати и те как рыба молчат, но всё ещё рискованно. А после задерживая дыхание, когда проходится по слову «ведьма» не представляя, что такие реально могут существовать.              «Да вот только, представь ведьмам огонь не страшен. Так что церковь палит просто людей, обычных, буквально обычных.              Так что наставь там палок в жопу епископу, да так чтобы рот раскрыть не мог»              Найтмер проходит глазами снова, понимая, что вчитывается слишком сильно, не понимая, как такой огромный кусок важной информации умещается в таком маленьком клочке бумаги. Как вообще такое может быть реальным.              Он читает дальше, видя, как после этих строк, рука, что писала будто слегка дрогнула и на листе осталась неровная полоса, прежде чем началось новое слово.              «Мы вернёмся. Не загнись пока ждёшь»              Он проводит пальцами по последней строчке. Чувствуя шероховатость от неровных букв. И мысли о епископе, о ведьмах, о королевстве наконец-то отступают. Пусть на секунды, на две, на минуту, но отступают, давая возможности вздохнуть, почувствовать как в голове стало легче.              «А если они не вернутся?»              Чтобы голос, звучавший во сне, прозвучал как мерзкая вязкая жижа в сердце, усмехаясь на отзываемый страх внутри и заливаясь смехом, видя как пальцы всегда стойкого короля не просто дрогнули, а задрожали.              Он смотрел на свои руки. Они дрожали. Он не мог их остановить.              И впервые за долгое время Найтмер не знал, что делать.