Разреши себе тепло

Весна вступала в свои права неохотно. в Эреборе был временем камня и льда. Снаружи уже теплело, но трава еще не показалась из под слоя снега. Внутри Горы жизнь теплилась вокруг огромных жаровен. Торин работал на износ. Даже с одной рукой он умудрялся руководить восстановлением, отдавать приказы и принимать послов. Он носил кожаный лубок как доспех, и все в Горе привыкли видеть своего Короля суровым, молчаливым, но несломленным. Но сегодня всё должно было измениться. В королевских покоях пахло мазями и старой кожей. Оин, кряхтя, разрезал последние бинты. Торин сидел на краю кровати, вцепившись левой рукой в покрывало так, что побелели костяшки. Когда кожаный футляр наконец упал на пол, в комнате воцарилась тишина. Торин посмотрел на свою правую руку. Его замутило. Она была... тонкой. Бледной, почти прозрачной, с сеткой синеватых вен и страшным, рваным багровым шрамом, который тянулся от запястья до локтя, стягивая кожу гармошкой. Рука выглядела мертвой. — Срослось чисто, — Оин прощупал сустав. — Но мышцы усохли, Торин. Нужно время. Массаж, упражнения... через пару месяцев сможешь держать легкий молот. — Два-три месяца? — голос Торина был похож на хруст льда. — Если будешь усердным. Главное — не жди чуда сразу. Когда Оин ушел, Торин долго смотрел в одну точку. Потом медленно, затаив дыхание, попробовал пошевелить пальцами. Ничего. Только слабая, жалкая судорога пробежала по предплечью. Он попробовал еще раз, прикладывая столько воли, сколько хватило бы на штурм Азанулбизара. Рука мелко задрожала, в пальцах стрельнуло острой болью, но они не согнулись. На столе лежал его старый походный кинжал — тот самый, которым он когда-то строгал лучины у костра. Торин левой рукой вложил его в правую ладонь и попытался сжать. Кинжал со звоном выскользнул из бессильных пальцев и упал, ударившись о каменный пол. Звук этого падения стал последней каплей. Рев, вырвавшийся из груди Торина, был полон такой боли, что стража за дверью вздрогнула. Левой рукой он смел со стола всё: свитки, чернильницу, подсвечник. Тяжелый дубовый стол с грохотом перевернулся. Следующей полетела скамья. Он крушил всё, до чего мог дотянуться одной рукой, пока не наткнулся на чашку. Маленькая, простая глиняная чашка с остатками ромашкового чая. Бильбо принес её утром. Она разлетелась на сотню мелких осколков, ударившись о стену. Торин замер. Он тяжело дышал, глядя на разгром. Гнев ушел так же быстро, как и пришел, оставив после себя выжженную пустыню. Он медленно опустился на кровать — единственное, что уцелело, — и сгорбился, пряча лицо в левой ладони. Правая рука безжизненной плетью лежала на колене. «Калека. Беспомощный калека. Зачем я им такой? Зачем я ЕМУ такой?» Он не слышал, как за дверью поднялся шум. — Сказано же, не велено пускать! — гремел голос стражника. — Да плевать я хотел на приказы! — раздался резкий, звонкий голос Бильбо. — Двалин, убери стражу, так или иначе, но я туда зайду! Балин что-то тихо сказал добавил и дверь в покои открылась. Когда Бильбо наконец протиснулся мимо испуганной стражи и тихо затворил за собой тяжелую дубовую дверь, в королевских покоях царила мертвая, пугающая тишина. Грохот погрома давно утих. Пыль медленно оседала в тусклых лучах зимнего солнца, пробивавшихся сквозь узкое окно. На полу валялся перевернутый стол, растоптанные свитки, осколки глиняной чашки и... кинжал. Простой походный кинжал, сиротливо лежащий на каменных плитах. Торин сидел на краю кровати. Он не шевелился. Сгорбленный, с опущенной головой, он бездумно смотрел на свою правую руку, лежащую на его колене. Без кожаного лубка она казалась чужой, бледной и с уродливым багровым шрамом. Торин не вздрогнул, когда хоббит подошел ближе. Он даже не поднял головы. Его голос, когда он заговорил, прозвучал так тихо и глухо, словно доносился со дна заброшенной шахты. — Уходи, Бильбо. Хоббит остановился в двух шагах от него. Сердце сжалось от этого ровного, мертвого тона. Лучше бы Торин кричал. — Не уйду, — мягко, но упрямо ответил Бильбо. Торин медленно, на несколько сантиметров, приподнял голову. В его глазах не было злости. В них была лишь бесконечная, выжженная пустыня и смертельная усталость. — Зачем ты здесь? — спросил он. Голос был сухим, надтреснутым. — Посмотри на этот разгром. Посмотри на меня. Я больше не воин, Бильбо. У гномов тот, кто не может держать молот или меч — бесполезен. Это обуза. Кусок мяса, который нужно кормить. Он наконец поднял правую руку — пальцы слабо, жалко дрожали, не в силах даже согнуться. Он уронил её обратно, и этот жест был полон такого тихого отчаяния, что у Бильбо перехватило дыхание. — Я Король-под-Горой, который не способен сам отрезать себе кусок мяса на ужине. Зачем ты тратишь на меня время? — Торин посмотрел прямо в глаза хоббиту, и этот взгляд был невыносимо честным, обнаженным. — Скажи мне... какая тебе выгода оставаться здесь? Безопасность? Я больше не могу тебя защитить. Богатство? Забирай сколько унесешь, мне не жалко. Но сам я... что я могу дать тебе, кроме этих холодных руин? Уходи. Пожалуйста. Пока я не стал тебе совсем в тягость. В комнате повисла звенящая, удушливая тишина. Торин снова опустил голову, готовый к тому, что сейчас хоббит развернется и уйдет. Ведь это было логично. Это было правильно. Но вместо шагов к двери он услышал резкий, прерывистый вздох. В следующую секунду Бильбо рванулся вперед. Он подскочил к кровати и изо всей силы стукнул Торина кулаком в грудь. Удар вышел не столько болезненным, сколько отчаянным. — Да замолчи ты, упрямый ты идиот! — выкрикнул Бильбо. По его щекам уже вовсю текли слезы, но голос звенел от ярости. — Замолчи! Торин качнулся назад, изумленно глядя на него. Бильбо схватил его за лацканы рубахи, сжимая ткань в кулаках, и буквально заставил Торина придвинуться ближе, заглядывая в его мертвое, застывшее лицо. — Какая, к черту, выгода?! — Бильбо тряхнул его, насколько хватило хоббичьих сил. — Ты думаешь, я прошел половину Средиземья, дрался с пауками и лез к дракону ради «выгоды»? Ты думаешь, я полюбил тебя за твою правую руку?! Или за твой проклятый меч?! Голос Бильбо сорвался на плач, но он не отпускал Торина. — Я люблю тебя! Тебя, понимаешь ты, глупый, твердолобый гном? Мне плевать, сможешь ли ты когда-нибудь поднять оружие. Мне плевать на твои шрамы и на то, как выглядит твоя рука! Я люблю тебя — ворчливого, гордого, невыносимого, который готов отдать всё своим людям, но сам не умеет просить о помощи. Мне нужен ТЫ. Живой. Рядом со мной. Торин смотрел на него, и лед в его глазах наконец треснул. Это ровное, глухое оцепенение, в которое он спрятался, чтобы не чувствовать боли, разлетелось в пыль от одного этого яростного, искреннего хоббитского крика. Его плечи судорожно дернулись. Он зажмурился, и из-под закрытых век потекли горячие, крупные слезы. Из груди вырвался глухой, надрывный всхлип — тяжелый, болезненный, словно из него выходил накопленный за годы страх. Он не плакал со дня гибели брата, но сейчас плотину прорвало окончательно. Бильбо тут же отпустил его рубаху, забрался с ногами на кровать и крепко, изо всех сил обнял Торина за шею, утыкаясь носом в его плечо. — Всё хорошо... всё хорошо, — шептал Бильбо, гладя его по вздрагивающей спине. — Я здесь. Я никуда не уйду. Слышишь? Никуда. Торин судорожно уткнулся лицом в шею Бильбо, вдыхая его родной, домашний запах чая и сушеной ромашки. Он обнял хоббита своей единственной здоровой рукой, прижимая его к себе с такой силой, словно Бильбо был его последней связью с жизнью. — Бильбо... — хрипло, едва слышно сквозь слезы позвал Торин. — Да, мой хороший? — Я тоже... я тоже тебя люблю. Пожалуйста. Не уезжай в Шир. Останься со мной. В этих покоях. Торин сглотнул, пытаясь унять дрожь в голосе. — Я знаю, здесь холодно и темно... но мы всё отстроим. Поставим тебе самую большую плиту для твоих пирогов. Только не оставляй меня одного. Я больше не смогу... не смогу без тебя. Останься. Навсегда. Бильбо мягко улыбнулся сквозь слезы и нежно поцеловал Торина в висок, как раз туда, где начиналась его королевская коса. — Ну конечно я останусь, глупый ты гном, — прошептал он. — Куда же я без тебя? Навсегда, Торин. Навсегда.