Только о тебе

До того как весь его мир превратился в стерильную, выжженную блокаторами пустыню, Саэ Итоши умел улыбаться. Мало кто из нынешнего окружения Итоши-старшего поверил бы в это дерьмо, но в глубоком детстве старший из братьев был парнем довольно весёлым. Пускай он не светился радостью наружу и уже тогда рос парнем скрытным, внутри него жил искренний, детский восторг. Саэ безумно нравилось просто залипать на окружающий мир. Ему казалось, что жизнь вокруг — чертовски красочная, яркая штука, наполненная кучей интересных вещей и запахов. Маленький Саэ искренне любил свою жизнь. Любил футбол, любил утреннее солнце на газоне, любил этот блядский мир вокруг. Любил… Пока в один хмурый день всё это не помножили на ноль в кабинете частной клиники. Ему только-только исполнилось десять, когда мать повела его к профильному специалисту, чтобы официально подтвердить сущность. Саэ не то чтобы мандражировал перед приёмом; внутри него не было паники, скорее — банальное детское нетерпение. В его голове крутились глупые, наивные фантазии о том, как они вернутся домой, и мама, улыбнувшись, скажет ему пару ласковых, тёплых слов. Что-то вроде: «Ты у меня такой сильный, Саэ, настоящий защитник. Теперь ты сможешь оберегать нашу семью от любых бед». И Саэ был готов защищать. Весь этот огромный, красочный мир казался ему стоящим того, чтобы за него бороться. Врач — холёная, старая в накрахмаленном халате — заставила их немного подождать в коридоре. Когда она наконец вышла с результатами анализов, на её лице играла дежурная, приветливая улыбка, предназначенная для Итоши-старшего. Но стоило ей перевести взгляд на его мать, как эта профессиональная маска мгновенно сползла. Доктор подошла ближе, наклонилась к уху женщины и что-то тихо, едва слышно зашептала. Саэ не разобрал ни слова. Но он до сих пор во всех красках помнил, как лицо его матери в ту же секунду помрачнело, став серым и безжизненным, будто ей только что сообщили о смерти всей их родни. Маленький Саэ от этого взгляда инстинктивно напрягся, сжимая пальцами край своей куртки. В его детскую голову полезли самые ублюдские варианты. Неужели он дефектный? Неужели он родился безсущностным неудачником? Обычным бетой, серой массой, не способной ни на доминирование, ни на тонкое восприятие запахов? Кем он тогда будет в этой жизни? Он судорожно перечислял в уме все возможные медицинские диагнозы, из которых один прямо сейчас становился его личным приговором. Правда оказалась намного паршивее. Оказалось, что природа выкинула самый мерзкий финт из всех возможных. Он был омегой. — Саэ, ты хоть понимаешь, блять, что произошло? Ты омега! Чёртова омега! Мой сын — омега! Как это вообще возможно?! — этот истеричный, сорванный голос матери с того самого дня въелся в его память лучше любого футбольного правила. В нём не было ни капли жалости или желания поддержать испуганного ребёнка. Там бурлила чистая, концентрированная ненависть, бешеная злость и глубокая, удушающая грусть. И что сука хуже всего — тотальное, вымораживающее разочарование. Причём разочарование не в самой грёбаной биологической системе, а конкретно в нём, в Саэ. Мать смотрела на десятилетнего пацана так, словно он лично, из чистого эгоизма, пошёл и сломал её идеальную жизнь. Будто это он не оправдал её элитные ожидания. Будто у него, блять, был выбор, кем рождаться в этой лотерее генов. Семья Итоши из поколения в поколение славилась своим весом в обществе, безупречной родословной, богатством и, что являлось их главным предметом гордости и статуса, — аномально высоким процентом рождаемости альф. Это был их негласный пропуск в высшую лигу, бренд чистопородных, сильных и мужественных самцов. В генеалогическом древе клана отродясь не водилось омег среди сыновей. Мужчины этой семьи вели за собой толпу, доминировали и побеждали. Нынешнее поколение было свято уверено, что эта цепочка никогда не прервётся. Для репутации Итоши было бы в сто раз лучше, родись Саэ обычным безсущностным середняком, слабым бетой или вообще калекой. Это можно было списать на несчастный случай. Омега-сын в их понимании приравнивался к позорному клейму, к системному сбою, который разом перечёркивал всю их фальшивую элитность. — Кого я, блять, растил?! Что это за позор на мою голову?! Что мне теперь с этим делать?! — эти тяжёлые, бьющие по ушам раскаты отцовского голоса Саэ мысленно слышал каждый раз, стоило ему взглянуть на себя в зеркало. В те первые недели после оглашения диагноза дома стоял перманентный, удушливый ад. Родители Итоши-старшего в порыве паники доходили до совсем уж грязных, извращённых мыслей. Отец всерьёз предлагал просто сдать Саэ в какой-нибудь закрытый детский дом на окраине страны, стереть его имя из документов и сделать вид, что старшего сына никогда не существовало. Мать судорожно просчитывала варианты, как бы тайно продать его под чужой фамилией какой-нибудь бездетной богатой семье за границу, чтобы никто в Японии не прознал, из чьего конкретно гнезда взяли этого «бракованного» ребёнка. Но в итоге холодный расчёт победил эмоции. Родители вовремя сообразили, что если Саэ внезапно исчезнет со всех радаров, ушлые журналисты и конкуренты быстро раскопают правду. И тогда этот стыд будет преследовать их клан везде, до конца дней. К ним пришла единственная жизнеспособная, но от этого не менее уродливая мысль: сущность старшего сына нужно просто скрыть. Заглушить. Запереть на замок так прочно, чтобы ни одна живая душа вокруг даже не догадалась устроить проверку. Мол, парень растёт гением футбола, сильный, резкий, высокомерный — кто вообще в здравом уме полезет копаться в медицинских картах старшего сына семьи Итоши? — Пусть даже Рин не будет знать, ты меня услышал? — голос отца тогда прозвучал не как предупреждение, а как финальный, не подлежащий обжалованию приговор. Старший сын стоял посреди просторного, залитого холодным светом кабинета и чувствовал, как под ногами разверзается пустота. — Но почему? — тихо, почти без надежды выдавил он, отчаянно цепляясь за остатки здравого смысла. Ему казалось, что младший брат — это единственный человек, который не станет смотреть на него как на неудачника. Рин ведь любил его. Слепо и преданно. — Закрой рот! — рявкнул отец, даже не повернув головы в его сторону. — Если Рин узнает, считай, уже все в округе будут знать о твоём позоре! Нам не нужны лишние языки в этом доме. Больше Саэ эту тему не поднимал. Он заставил себя проглотить этот колючий ком обиды и больше никогда ни о чём не спрашивал. Понял, что в этой семье его сущность — грязная тайна, которую нужно закопать поглубже, чтобы не портить элитную репутацию клана Итоши. Проходили дни, складываясь в серые, монотонные месяцы и годы. На удивление, Саэ быстро сообразил, что быть омегой в обычной жизни — не такое уж и неподъёмное бремя. Организм вёлся тихо, детское тело ещё не требовало чужого альфа-присутствия, и если бы не перманентное, удушающее давление со стороны родителей, он бы вообще забыл, какой дефект скрывается в его медицинской карте. Он тренировался, забивал голы и жил футболом. Но один обычный, ничем не примечательный день перевернул его подростковые взгляды на жизнь ровно на сто восемьдесят градусов, заставив мир окончательно выцвести. Ему тогда едва стукнуло десять. Мисс Итоши, занятая какими-то своими важными делами, лениво отправила старшего сына в местный супермаркет на углу, чтобы тот купил свежих овощей для семейного салата. Мелкий Рин, как всегда, крутился рядом хвостиком, заглядывая в глаза и умоляя взять его с собой, клятвенно обещая, что не будет путаться под ногами и канючить. — Нет, Рин, ты лучше останься и тренируйся, — бросил тогда Саэ на прощание, обувая кроссовки в прихожей. Это были его последние слова в статусе того самого весёлого, уверенного в себе старшего брата, прежде чем вся его реальность окончательно потеряла краски. Позже, спустя годы, лежа в тёмных комнатах Мадрида, Саэ до кровавых мозолей на пальцах будет жалеть об этой минутной слабости. Он судорожно, до скрежета зубовного будет проклинать тот день, когда отказал Рину. Если бы младший был рядом, если бы его тяжёлый, пусть ещё и не развившийся альфа-запах фонил за спиной, этого бы сука никогда не случилось. В магазине было душно и пахло подгнившей зеленью. Саэ подошёл к весам, удерживая в руках пять штук прозрачных пакетов с разными овощами. Весовщик — плотный, неопрятный альфа средних лет с сальными волосами — взял первый пакет из его рук. Но взял не просто так, а намеренно, медленно проведя грубыми пальцами по детской ладони Саэ. Розовая макушка Итоши инстинктивно напряглась. Саэ сделал шаг назад, но мужчина с абсолютно невозмутимым видом наклеил ценник и потянулся за следующим пакетом. С каждым новым свёртком прикосновения становились всё более смелыми и затяжными. Рука весовщика крепко, с каким-то липким, животным хозяйничаньем ложилась на тонкое запястье Саэ, заставляя кожу подёргиваться от отвращения. И когда этот ублюдок наконец протянул мальчишке последний пакет с томатами, его пальцы намертво сжали детскую кисть, не позволяя отступить. Мужчина наклонился чуть ближе, и Саэ увидел его грязную, жуткую ухмылку на лице. — Вкусный запах, — сально выдавил весовщик и грязно, с каким-то омерзительным намёком подмигнул изумрудноглазому пацану. В ту же секунду внутри у Саэ всё перевернулось. Живот закрутило так невыносимо, словно внутренности заживо пропустили через ржавую мясорубку. В горле встал тошнотворный, горький ком, а к глазам мгновенно подступили горячие, позорные слёзы. Ему было страшно. Дико, сука, страшно и до безумия неприятно. Первым инстинктивным порывом было закричать на весь магазин, отшатнуться, позвать на помощь менеджера или охрану, заплакать вслух… Но разум, выдрессированный отцовскими приказами, выдал мгновенную вспышку паники: «Не смей. Заткнись. Если ты поднимешь шум, сюда сбежится вся эта толпа. Они начнут разбираться, они унюхают, они поймут. Все узнают, что ты омега. Что ты — официальный позор Итоши. Они просто посмеются и уйдут, а твоя жизнь закончится прямо здесь». И Саэ подчинился этому страху. Ему пришлось замереть и тупо терпеть эту грязную, потную руку, которая продолжала сжимать и поглаживать его пальцы. Там было дохера нормальных, бесконтактных способов просто перехватить этот блядский пакет, но весовщик действовал с абсолютной, выбешивающей уверенностью. Этот ублюдок словно наизусть знал, что десятилетний пацан напуган до смерти, скован по рукам и ногам и сука никому ничего не расскажет. Это было отвратительно. Ужасно до судорог. Именно в ту секунду Саэ впервые в жизни по-настоящему, всем сердцем возненавидел свою сущность. Родители были правы. В этом уродливом мире лучше быть бессущностным ничтожеством, чем родиться омегой — беспомощной, слабой тварью, об которую любой прохожий мудак может вытереть ноги, пока ты стоишь и боишься пискнуть. В глубине своего испуганного сознания десятилетний Саэ уже тогда отчётливо понимал: это дерьмо в магазине — всего лишь лёгкий уровень. Самая первая, безобидная версия того ада, через который ему придётся пройти в будущем. Это было ещё ничем по сравнению с тем, с какими хищниками он столкнётся, когда вырастет. Придя домой с полной сумкой овощей, Саэ не проронил ни звука. Он дежурно отдал пакеты матери на кухне и даже не пискнул о том, что произошло. Это было домогательство в самой мягкой, скрытой форме, но Саэ слишком сильно презирал слабость. Он не хотел лишний раз напоминать матери, что он — беспомощный идиот и ходячий неудачник, не способный даже за продуктами сходить без приключений. Он промолчал. Но этот тугой, удушливый комок в горле продолжал сжимать его внутренности до самой ночи, пока он лежал в темноте и думал о своём будущем. Саэ твёрдо решил, что никогда, блять, больше не позволит сделать себя лёгкой жертвой. Чего бы ему это ни стоило. Ночь после похода в магазин Саэ откровенно не вывез. Он лежал под одеялом, уставившись в потолок, и чувствовал, как кожа на запястье, к которой прикасался тот мерзкий весовщик, буквально горит от фантомного омерзения. Липкий, грязный страх перед собственной беззащитностью душил его, перекрывая кислород. Саэ понял, что если он прямо сейчас ничего не предпримет, этот мир сожрёт его и даже не поперхнётся. Утром, едва дождавшись, пока отец уйдёт на работу, маленький Саэ подошёл к матери на кухне. Сердце колотилось где-то в районе горла, но он изо всех сил удерживал лицо. — Мама, купи мне таблетки, убирающие запах, — не выдержав давления собственных мыслей, глухо попросил он. Женщина даже не оторвалась от своего смартфона. Её тон был будничным, серым, абсолютно лишённым какого-либо материнского тепла. — Зачет тебе? Твой запах ещё даже не сформировался толком. — Я не хочу, чтобы Рин что-то заподозрил, — соврал Саэ ровным, ледяным голосом. Это было первое, что пришло в его взвинченную голову. Хотя внутри Саэ прекрасно знал настоящую причину. Дело было вообще не в мелком Рине, который всё ещё бегал за ним хвостиком и заглядывал за него с обожанием. Проблема крылась в тех грязных, сальных альфах на улице, которые могли почуять в нём лёгкую добычу. Саэ панически боялся снова оказаться тем беспомощным идиотом из супермаркета. — Хорошо, я у твоего папы попрошу, — бросила мисс Итоши, окончательно закрывая тему, и ушла по своим делам, оставив старшего сына одного посреди пустой квартиры. Весь оставшийся день тянулся для Саэ как бесконечная, удушающая пытка. Он не мог нормально тренироваться, мяч валился из ног, а в каждом шорохе за спиной ему мерещилась та омерзительная ухмылка весовщика. Но к вечеру, когда входная дверь наконец хлопнула, Саэ пулей вылетел в прихожую. Отец вернулся с работы, удерживая в руках небольшую, лаконичную белую коробку со скрывающими запах блокаторами. Медицинский спирт и стерильная мята — вот чем теперь должна была пахнуть его жизнь. В ту секунду маленький Саэ был радостнее, чем за всю свою прожитую жизнь. Это была болезненная радость узника, которому наконец-то принесли ключи от камеры. Он судорожно забрал у отца заветную коробку, пальцы мелко дрожали, цепляясь за картон. — Спасибо, — коротко бросил Саэ и, не дожидаясь ответа, рванул вглубь коридора. Он заперся в ванной на замок, привалившись спиной к холодной двери. Слёзы — жгучие, позорные, копившиеся внутри со вчерашнего дня — наконец-то брызнули из изумрудных глаз. Саэ тихо, задыхаясь, заплакал в темноте, разрываясь между дикой радостью и глубокой, неизлечимой горечью. Наконец-то он сможет защитить себя от этого грязного мира. Наконец-то он сможет выходить на улицу, не боясь каждого встречного мудака. Наконец-то он сможет жить нормально. И пускай эта «нормальность» стоила ему здоровья, желудка и собственной природы — Саэ было абсолютно плевать

***

Послав Рина куда подальше прямо посреди коридора, Саэ резко развернулся и ушёл в свою комнату. Хлопнув тяжёлой дверью и повернув замок, он без сил плюхнулся на кровать. Кровать, к слову, здесь была роскошной — мягкой, пышной, совсем не такой, как жёсткие казённые нары у остальных блюлоковцев. Ему, как приглашённой звезде мирового уровня, выбили лучшие условия, но сейчас Саэ было глубоко насрать на комфорт. Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и мысленно прокручивал свою жизнь. В голове лениво копошились старые воспоминания: куча сожалений, вечное отцовское давление, Мадрид и редкие, мимолётные вспышки счастливых моментов из детства, когда мир ещё казался красочным. Он думал обо всём этом дерьме, пока резкая, гудящая боль внезапно не пронзила самый низ живота. Саэ аж согнуло пополам. Сердце испуганно пропустило удар. Он инстинктивно, на автомате потянулся рукой к прикроватной тумбочке, пытаясь нащупать пальцами знакомые очертания пластикового флакона. Рука тупо погладила пустую поверхность. Ничего. Саэ в шоке приоткрыл глаза и уставился на чистую деревянную панель тумбочки. Банка закончилась. В ту же секунду он мысленно сжёг себя на костре. Внутри всё мгновенно завязалось в тугой, горячий узел, а по бёдрам разлилось тошнотворное, липкое тепло. У него, сука, началась течка. Полноценная, внеплановая течка, которую больше нечем было глушить. — Твою мать… — хрипло выдохнул он, чувствуя, как комната начинает стремительно заполняться его собственным, удушающе сладким омежьим запахом. С трудом соображая от подступающего жара, Саэ начал судорожно шарить по кровати в поисках телефона. Левой рукой он изо всех сил сжимал живот, который буквально отваливался на части от спазмов. Смартфона нигде не было. И тут до его плавящегося разума дошло: он оставил его снаружи. Забыл на скамейке в общественной душевой. Идти туда в таком состоянии было чистым самоубийством, но выбора, блять, не оставалось. Ему нужно было срочно набрать своему личному доктору, чтобы тот под любым предлогом пригнал на базу «Blue Lock» и привёз новые, усиленные блокаторы. Иначе — конец. Стиснув зубы до хруста, Саэ открыл дверь и выскользнул в коридор. Воздух в его комнате уже превратился в приторный ягодный сироп, и этот шлейф потянулся за ним. Корежась от боли и едва удерживая равновесие, Саэ быстро направился в сторону душевых. Он утешал себя одной мыслью: сейчас глубокая ночь, все альфы дрыхнут без задних ног, так что проскочить получится без свидетелей. Как же он, сука, ошибался. Прямо перед входом в душевую блок в блок стоял Рин. Младший брат, судя по всему, как раз собирался выходить наружу. Увидев Саэ, Рин резко замер на месте. Его изумрудные глаза — точная копия глаз самого Саэ — уставились в упор. Взгляды пересеклись, и для старшего Итоши время будто замерло, превратившись в вязкий кошмар, пока новая волна дикого спазма в паху не вернула его в реальность. Саэ даже не посмотрел на него нормально. Кое-как добравшись до скамейки рядом с кабинками, он сцапал свой мобильник и, игнорируя тяжёлое дыхание Рина за спиной, рванул обратно в свою комнату. Скорость была на пределе возможностей его сдающего тела. Он почти добежал, влетел внутрь и попытался с размаху захлопнуть дверь, но запереться ему не дали. Снизу, в самый последний момент, в проём резко вставилась чужая нога в тренировочном тапочке. Рин намертво заблокировал дверь, лишая Саэ возможности скрыться. — Вот чёрт… Убери свою ногу, ублюдок! — крикнул Саэ, но вместо привычного ледяного приказа из его горла вырвался какой-то манящий, хриплый вскрик со рваными вздохами. Организм предательски дрожал. — Нет, сука, в этот раз ты от меня не сбежишь! — рявкнул в ответ Рин и, не дожидаясь, пока Саэ окончательно свалится, с силой рванул ручку на себя, распахивая дверь настежь. Лицо Саэ выдавало чистый, незамутнённый шок. Сердце забилось где-то в подбородке. В голове набатом застучала паника: «Неужели этот придурок всё понял? Неужели он догадался, кто я на самом деле? Неужели теперь всё вскроется?» Но Рин, судя по его бешеному взгляду, пребывал в совершенно другой, своей собственной реальности. — Кто в твоей комнате, чёртова сучка?! — прерывая все панические мысли Саэ, злым, вибрирующим от ревности голосом выплюнул Рин. Его ноздри судорожно подёргивались, втягивая густой, сладкий воздух. — Ч-что?.. — Саэ искренне, блять, удивился, на секунду даже забыв про боль в животе. — Кого ты здесь прячешь, я спрашиваю?! — Рин вообще не собирался слушать брата. Он влетел в комнату как ошалевший овчарка, швыряя в стороны стулья и начиная судорожно проверять углы. Его альфа-мозг, учуяв мощнейший омежий запах течки в комнате Саэ, выдал единственную логичную для него логику: старший брат-альфа притащил себе шлюху на ночь. И от этой мысли Рину сносило крышу так, что хотелось устроить здесь массовый расстрел. — Ты что творишь, дебил! Из комнаты пошёл нахер! — Саэ попытался перехватить руки Рина, который уже начал с треском распахивать шкафы с его вещами. — Что это за омега?! Кого ты, блять, тут прячешь?! — вместо нормальных объяснений Рин по кругу орал одни и те же слова, окончательно обезумев от ревности и этой приторной ягодной сладости, которая забивала ему лёгкие. — Никого я здесь не прячу, придурок! — не понимая, как этот гений умудряется тупить на ровном месте, выдохнул Саэ, силой убирая чужие ладони от своих сумок. — Тогда что за запах от тебя несёт?! И от этой блядской комнаты?! — Рин наконец-то остановился, резко развернулся и уставился прямо на Саэ. В его глазах горел такой дикий, собственнический и ревнивый огонь. Саэ стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пот катится по вискам, а внутри всё окончательно плавится. Скрывать это дальше перед альфой, который зажал тебя в углу, было бесполезно. И Саэ сдался. — Это… э-это от меня несёт, — наконец признался он, глядя прямо в лицо младшему. В ту же секунду Рин замер. Надо было сука видеть, как физиономия Итоши-младшего вытянулась от тотального, оглушительного шока. Его мозг в этот момент явно закоротило, и этот ступор внутри Саэ даже вызвал лёгкий, циничный смешок. Правда, снаружи у старшего не дрогнул ни один мускул — лицо оставалось бледной маской. Хотя внутри Саэ творилась полная каша. Мысли путались, жар накатывал волнами, а в подкорке бился один и тот же вопрос: было ли это решение правильным? Но Саэ точно знал одно — в будущем он об этом знатно пожалеет. Впрочем, как обычно. Он сука всегда обо всём жалел.