Не оставляй меня.

***

Дверь со скрипом поддалась. Сухо буквально ввалился в прихожую, тяжело привалившись спиной к косяку. Грудь ходила ходуном, футболка взмокла от пота и липла к телу, а к  горлу подкатывал горячий, удушливый ком. В кухонном проеме показался силуэт.  Бабушка. Она не спала — сидела у окна. В ее глазах застыл испуг, который при виде внука сменился глубокой, режущей тревогой. — Сухо? Господи...Что с тобой? Где ты был в такой час? — она подошла к нему, протягивая дрожащие руки к его горячему, раскрасневшемуся лицу. Сухо не ответил. Он молча прошел мимо нее к столу, словно у него внезапно кончились силы стоять, и тяжело рухнул на стул. Руки упали на колени и мелко задрожали. Бабушка тут же налила в кружку холодной воды и поставила перед ним. — Выпей. Дыши, Сухо, дыши... На тебе лица нет. Что случилось?  Он отодвинул кружку. Вода сейчас просто не прошла бы сквозь сжавшееся спазмом горло.  Сухо поднял на нее глаза — покрасневшие, полные закипающих, но еще не пролившихся слез. — Его нет, бабушка, — голос сорвался на хрип. — Его просто нет. — Кого, милый? О ком ты? — О Шиыне, — Сухо зажмурился, и первая слеза прожгла дорожку по его взмокшей щеке. Он обхватил голову руками, словно пытаясь удержать раскалывающийся мир.  — Он пропал. Этот придурок... он опять куда-то ввязался. Он делает столько всего... Столько дерьма на себя берет, просто чтобы защитить меня! Зачем? Почему он не понимает?! Бабушка тихо села напротив. Она не перебивала, лишь мягко накрыла его судорожно сжатый кулак своими сухими, теплыми ладонями. Этот жест заставил плотину окончательно рухнуть. Сухо заговорил быстро, захлебываясь словами: — Я устал. Я так устал. Он думает, что спасает меня, берет все удары на себя, прячется, рискует жизнью... Но мне не нужна такая защита! Мне не нужно, чтобы он жертвовал собой ради меня! Я просто хочу, чтобы он был здесь. Рядом. Чтобы он просто понял...ему не надо больше никого закрывать. Я сам могу. Пусть он просто вернется... Пожалуйста, пусть он просто вернется. Последние слова потонули в глухом, раздирающем грудь рыдании. Сухо уткнулся лицом в ладони, и его широкие плечи отчаянно затряслись. Он снова стал маленьким мальчиком, который безумно боится потерять то, что ему дорого. Бабушка поднялась, подошла со спины и крепко обняла его, прижимая его голову к своей щеке. Она мерно покачивала его, как в детстве, перебирая пальцами его влажные волосы. — Ну, тихо, мой хороший... — ласково зашептала она, поглаживая его по волосам.  Бабушка мягко улыбнулась, и на её лице проступила бесконечная нежность. — Шиын — хороший мальчик. Но он тоже напуган. Когда любишь кого-то, Сухо, оберегать его — это единственное, что кажется правильным. Он делает это от большой любви к тебе, пусть и глупо, по-детски. На лице у неё снова расцвела самая нежная улыбка. Она поцеловала его в макушку, чувствуя, как его дыхание постепенно становится более ровным. Сухо еще несколько минут сидел неподвижно, уткнувшись в бабушкину тёплую щеку. Его плечи больше не вздрагивали, только дыхание изредка прерывалось судорожными, глухими вздохами. Словно вся та ярость и паника, что гнали его по ночным улицам, вытекли вместе со слезами. Бабушка продолжала гладить его по голове, ее ладонь была привычно теплой, пахнущей выпечкой и какими-то травами — запахом дома, который Сухо уже и не надеялся сегодня почувствовать. Наконец он отстранился. Медленно, словно ему стоило огромных усилий просто поднять голову. Опустив глаза, он вытер лицо рукавом взмокшей кофты. На щеках остались грязные разводы, глаза опухли, но взгляд стал другим — более трезвым, заземленным. — Извини, бабушка, — хрипло, почти шепотом произнес он, глядя на свои дрожащие пальцы.  — Напугал тебя. Посреди ночи... устроил тут. Бабушка мягко улыбнулась, хотя в ее глазах всё еще стояли слезы. Она ласково щелкнула его по носу, как делала, когда он был маленьким. — Дурачок ты, Сухо-я. Кого ты напугал? Я твои слезы с трех лет знаю. Думаешь, вырос, плечи в сажень наел, так и поплакать перед старой бабкой нельзя? — она тяжело вздохнула, поднимаясь со стула и снова придвигая к нему кружку с водой.  — Пей давай. И иди в душ. От тебя за версту верностью и упрямством несет. И потом сразу спать. Ночь утро не переспорит. Сухо послушно взял кружку. Вода обожгла горло холодом, но смыла липкий ком. Он залпом осушил её до дна, чувствуя, как внутри разливается странная, звенящая пустота. — Спасибо, — тихо сказал он, поднимаясь со стула. Ноги казались ватными, мышцы гудели от дикого перенапряжения. — Иди уже, защитник, — бабушка махнула на него рукой, принимаясь убирать со стола. Сухо слабо, но искренне усмехнулся.

***

Закрывшись в ванной и встав под струи прохладной воды, он прислонился лбом к кафельной плитке. Его буквально шатало от усталости. Физически он был истощен до предела — казалось, кости превратились в свинец. Но внутри, там, где еще полчаса назад бушевал ледяной ураган из страха и беспомощности, теперь воцарилась глухая, тяжелая тишина. Горло больше не сжимало спазмом. Боль за Шиына никуда не делась — она сидела глубоко под ребрами, как застрявший осколок, — но теперь она перестала ослеплять его. Сухо вернулся в комнату и рухнул на мягкий диван.  Он лежал на спине, уставившись в темный потолок, по которому изредка скользили бледные блики от фар проезжающих по улице машин. Спать хотелось невыносимо, но стоило закрыть глаза, как сознание взрывалось калейдоскопом образов. В голове стучали слова бабушки. «Когда любишь кого-то...» «Любишь», — мысленно повторил Сухо, и это слово отозвалось в груди странной, глухой вибрацией.  Ну конечно он любит Шиына. Как брата. Как лучшего друга, за которого, не раздумывая, отдаст жизнь. Разве может быть иначе? Сухо перевернулся на бок, утыкаясь лицом в сгиб локтя. В темноте перед глазами вспыхнул класс. Их парта. Сухо вспомнил, как постоянно, совершенно не задумываясь, лип к Шиыну. Постоянно хватал его за плечи, ерошил волосы, сгребал в охапку, празднуя очередную победу в онлайн игре или просто так, от избытка чувств. Шиын тогда смешно цепенел. Округлял свои огромные глаза, замирал, словно дикий зверек, которого впервые в жизни погладили, и не знал, куда деть руки.  Но ни разу не отталкивал. Сухо шумно выдохнул в подушку, чувствуя, как к горлу подкатывает новая волна тоски.  Ему физически, до боли под ребрами, не хватало Шиына. «Хочу обнять его» — подумал Сухо, и от этой мысли сердце пропустило удар. Прямо сейчас. Затащить сюда, сгрести в охапку, уткнуться носом в шею и не выпускать, пока вся эта дурь из его умной башки не выветрится. Гладить по спине, чувствовать, как он расслабляется в моих руках, перестает дрожать... и поцелова... Сухо резко распахнул глаза. Воздух в  комнате словно разом закончился. Стоп. В смысле — поцеловать?! Он резко сел на диване, едва не ударившись головой о полку. Сердце заколотилось в ребра с такой силой, будто он только что пробежал стометровку. В темноте комнаты его собственное дыхание казалось оглушительным. Сухо коснулся пальцами своих губ, которые всё еще горели от этой непрошеной, безумной, но такой отчетливой мысли. Мысль, которая не имела ничего общего с дружескими объятиями. «Да ладно... — пронеслось в голове, и по спине пробежал мороз. — Нет-нет-нет, быть не может. Я просто переутомился. У меня поехала крыша». Сухо со злостью запустил свою руку в волосы, сжимая пальцы до боли в скальпе. «Что ты со мной делаешь, Ён Шиын? Что ты, черт тебя дери, со мной сотворил?!» Несколько месяцев. Они не виделись долгие, бесконечные месяцы. За это время можно было привыкнуть к чему угодно, отпустить, смириться, перегореть. Но Шиын въелся под кожу, как несмываемая татуировка. Он засел в мыслях так глубоко, что каждый вдох Сухо теперь казался отравленным этой глухой, тягучей тоской. Весь его привычный мир, где всё раньше было просто и понятно, превратился в сплошной хаос. Сухо буквально чувствовал, как сходит с ума в этой звенящей темноте. Ему не нужны были громкие признания. Ему не нужно было ничего объяснять. Он просто хотел увидеть Шиына. Услышать его этот тихий, вечно спокойный, чуть хрипловатый голос. Хоть какое-то доказательство, что Шиын существует в этой реальности, а не остался прекрасным фантомом из его прошлого. Рука сама потянулась к тумбочке. Пальцы нащупали холодный корпус телефона. Экран резанул по воспаленным глазам ярким, безжалостным светом. Сухо открыл контакты. Листать долго не пришлось — этот номер был в самом верху, в «избранном». Простая, до боли родная подпись: «Шиын-а». Разум внутри кричал, умолял остановиться.  Зачем? Чтобы снова почувствовать, как тебя размазывает по стенке? Сухо прекрасно помнил свои прошлые попытки. Первые недели он обрывал трубку каждый день, пока не понял, что его звонки даже не проходят.  Шиын либо сменил сим-карту, либо — что ранило еще сильнее — просто закинул Сухо в черный список, отрезав все нити. Шиын умел сжигать мосты, когда считал, что так будет «лучше». Защищал. Снова суверенно решал за них двоих. Но глубоко под ребрами, под слоями злости и обиды, всё еще тлела крошечная, глупая, абсолютно иррациональная надежда. Она-то и заставила Сухо затаить дыхание. Она заставила его палец опуститься на зеленую кнопку вызова. Телефон прижался к уху. Сухо замер, превратившись в одно сплошное ожидание, готовый ловить каждый шорох на том конце провода. В трубке воцарилась тяжелая, мертвая тишина. А потом пошли гудки… «Что? Он не сменил номер?» Один гудок. Второй. Третий... Сухо закрыл глаза, слушая этот монотонный, бездушный механический писк. Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Четыре. Пять. «Зачем я это делаю? — горькая усмешка обожгла губы. — Он не ответит. Хватит быть придурком, Сухо, сбрось. Имей хоть немного гордо...» Шесть. Звук резко оборвался. В трубке воцарилась глухая, неестественная тишина, сквозь которую пробился слабый, едва уловимый шорох. Сухо замер. У него перехватило дыхание, а пальцы так сильно сжали корпус смартфона, что побелели костяшки. А затем из динамика донеслось тихое, хрипловатое и такое оглушительно сонное: — Алло?… Мир вокруг Сухо схлопнулся до размеров этого крошечного динамика. Все мысли, весь тот хаос, что сжигал его последние часы, разом испарились, оставив после себя звенящую, ослепляющую пустоту. Это был его голос. Настоящий. Не автоответчик. Не воспоминание. Шиын взял трубку. Блядь. Это был не сон. Не слуховая галлюцинация уставшего до смерти мозга. Шиын ответил. Спустя долгих, невыносимых, пустых пять месяцев, которые Сухо прожил как в тумане, этот невыносимый парень просто взял и нажал на зеленую кнопку. В трубке повисла мертвая, звенящая тишина.  Шиын больше не говорил ни слова. Не оправдывался. Не просил повесить трубку. Не швырял в ответ привычные холодные факты. Он просто молчал, и в этой тишине Сухо отчетливо слышал его дыхание — тихое, прерывистое. В этот момент Сухо почувствовал, как его собственное сердце сначала рухнуло куда-то в бездну, а затем в груди разлился дикий, ослепляющий коктейль из чувств, который едва не вывернул его наизнанку.  — Кто это? — тихо, на выдохе повторил Шиын. В трубке послышался шорох — он явно перевернулся на другой бок, поглубже утыкаясь в подушку. Его голос оставался вязким, тягучим, абсолютно беззащитным от подступающего сна. В нем не было ни капли той настороженности, с которой Шиын обычно смотрел на мир. Он действительно спал. И тут до Сухо наконец дошло. Вся его ярость, все заготовленные слова, которые рвались наружу, застряли в горле комом. Его будто окатило ледяной водой.  Время — начало третьего ночи. Шиын спал настолько крепко, что, услышав настойчивую вибрацию телефона, просто на автомате протянул руку и нажал на экран, даже не взглянув на имя абонента. Он ответил в полудреме, не понимая, кто на другом конце провода. Сухо замер, боясь сделать даже мизерный вдох. Горькое, отрезвляющее понимание ударило под дых: если бы Шиын был в сознании, если бы он увидел имя «Сухо» на экране — он бы никогда не поднял трубку. Он бы позволил телефону беззвучно мигать в темноте, продолжая свою невыносимую игру в «защитника». — Шиын-а… Звук сорвался с губ Сухо мягким, кровоточащим выдохом. Он не контролировал себя. Голос, который секунду назад казался парализованным, сам повиновался этой страшной, удушающей нежности. В это короткое «Шиын-а» Сухо вложил всё: пять месяцев ада, одинокие ночи в больничной палате, ночные прогулки по Сеулу с бесконечным потоком мыслей о человеке, который судя по всему больше не хотел ни видеть его, ни слышать. В трубке мгновенно всё замерло. Далёкий шорох одеяла прекратился. Сухо зажмурился так сильно, что в темноте поплыли цветные круги. Сердце в груди сделало сумасшедший кульбит и, кажется, просто перестало биться. Он ждал короткого писка сброшенного вызова. Ждал, что Шиын сейчас испуганно вынырнет из своего полусна, поймет, чьё это имя, чья интонация, и нажмет на отбой. Но вызова никто не сбросил. Вместо этого сквозь километры тишины до Сухо донеслось тихое, рваное изменение чужого дыхания. Сонная истома Шиына на секунду раскололась. Сухо почти физически почувствовал, как там, на другом конце провода, Шиын замер, вслушиваясь в темноту своей комнаты. — Су… хо?.. — едва слышно, словно пробуя звук на вкус, отозвался Шиын. Его голос всё ещё был затуманен дремотой, но в нём больше не было того холодного безразличия, которым он отгораживался от мира. В этой полудреме Шиын не успел включить логику. Он не успел вспомнить, что «так будет лучше», что «Сухо нужно защитить». Его подсознание просто среагировало на единственный голос, который он, возможно, сам отчаянно звал в своих кошмарах. — Это... ты? — Шиын тихо вздохнул, и в этом звуке проскользнула такая обезоруживающая, детская растерянность, что у Сухо перехватило горло. — Мне... снится? Для Шиына этот звонок в три часа ночи, этот родной шёпот в темноте казался продолжением его собственного сна. Сна, в котором Сухо был жив, здоров и звал его по имени. И именно эта уязвимость Шиына окончательно добила Сухо. Тот самый упрямый и холодный Шиын, который в одиночку шёл против целых банд, сейчас звучал так, словно сам отчаянно нуждался в защите. В защите Сухо. — Придурок ты, — тихо, сквозь подступающие к горлу слезы, выдохнул Сухо. — Какой же ты придурок, Шиын... Он хотел сказать еще так много. Хотел сказать, что готов приехать прямо сейчас, что плевать на все опасности, что он больше не отпустит его руку. Но это короткое, привычное «придурок» — слово, которым Сухо ласково называл его сотни раз в школе, — подействовало на Шиына как ледяной душ. В трубке раздался резкий, судорожный вдох.  Иллюзия сна мгновенно лопнула. Шиын пришел в себя. До его гениального, просчитывающего всё наперед мозга наконец дошло: это не бред, не видение. Тишина, воцарившаяся на линии, изменилась.  Из сонной и мягкой она в секунду превратилась в натянутую, звенящую струну.  Сухо почти физически почувствовал, как Шиын там, в темноте чужой комнаты, резко сел на кровати, сжимая трубку до побеления пальцев. Его броня, со свистом вернувшаяся на место, за зазоры секунды отгородила его от всего мира. Когда Шиын заговорил снова, от его прежней беззащитности не осталось и следа. Голос стал ровным, глухим и пугающе отстраненным: — Сухо. Всего одно слово, но от его ледяного тона у Сухо внутри всё оборвалось. — Зачем ты звонишь? — тихо спросил Шиын. В его интонации не было злости, только глухая, тяжелая усталость человека, который принял решение и не собирается его менять. — Шиын-а, послушай меня... — горячо начал Сухо, приподнимаясь на постели. Вся его недавняя решимость затрещала по швам. — Я знаю, почему ты ушел. Бабушка мне сказала... Она права, ты пытаешься меня защитить, но мне это не нужно! Пойми ты, наконец... — Прекрати, — безжалостно перебил его Шиын. Этот тонкий, хрупкий парень умел резать словами точнее любого ножа.  — Не говори глупостей, Сухо. — Глупостей? Шиын, слышишь меня? Мне плевать, что творится у тебя в голове! Просто вернись... — Не звони мне больше, Сухо. Эти четыре слова упали между ними, как глухая бетонная стена. Чистый, незамутненный отказ. Шиын отверг его — расчетливо, хладнокровно, выверенно. Словно отрезал сухую ветку. — И не ищи меня, — добавил Шиын еще тише, и только на этой последней фразе его голос едва заметно, на миллисекунду дрогнул. Короткий, резкий писк. Вызов завершен.  Экран телефона вспыхнул, отобразив продолжительность звонка — всего пару минут, — и снова погас, погружая комнату в кромешную тьму. В первую секунду Сухо не почувствовал ничего. Наступило полное, абсолютное оцепенение. Он продолжал держать остывающий пластик телефона у уха, тупо глядя перед собой в темноту. Мозг отказывался верить, что его только что опять так безжалостно вышвырнули из чужой жизни. А затем навалилась удушающая, черная пустота. Его словно на полном ходу сбросили с обрыва. Осознание того, что Шиын сделал это сознательно, зная, как сильно Сухо страдает, ударило под дых с такой силой, что из легких выбило весь воздух. Боль от этого отказа была физической — она скрутила желудок, сжала ребра железным обручем, мешая дышать. Сухо медленно опустил руку с телефоном на одеяло. Внутри него выжгло всё: и ярость, и нежность, и ту робкую надежду, которая вела его последние пять месяцев. Осталась только глухая, свинцовая обида. Его отвергли. Его дружеская любовь, его преданность, его готовность расшибиться в лепешку — всё это Шиын просто перешагнул ради своей выдуманной «защиты».