Капли крови на лепестках белой лилии

Несколько дней спустя. Несколько дней прошли как в тумане. Сером, тягучем, липком. Работы только прибавилось — за эти несколько дней нашли ещё два тела членов совета. Недельной давности. Те же метки. Та же странная кровь. Те же проклятия, вырезанные на коже. Что, блять, происходит? Работа, работа и работа. Девушка, называющая себя Юмой, лежала на диване в своей маленькой квартире. Рядом стоял стеклянный стол, заваленный бумагами и ноутбуком. Кипы отчётов, папки с делами, распечатки, какие-то заметки, которые она уже не помнила, зачем писала. Твою мать. Она дома, но как будто всё ещё не ушла с работы. Опять не спит несколько дней. Что ж такое... Она провела ладонью по лицу, чувствуя, как кожа под пальцами кажется чужой. Сухой, натянутой, словно маска. Взяла мобильник — iPhone 6. Мда, прикольно. Старенький, но верный. Хотя её раскладушка в двухтысячном была вообще легендой. Она начала листать галерею в поисках одной бумажки, которую, надеюсь, хотя бы сфоткала, потому что в бумажном виде она уже потерялась где-то в этом хаосе. Она листала фотографии, и время текло сквозь пальцы, как вода. Мм, отчёт по миссии в Сендае. Фотки из Сендая. Там, кстати, прикольные данго были... Осака. Ответы. Фотки, которые явно делала Секо — она сфоткала трупак на её телефон. Фу, блин! Винишко. Я ходила в магазин белья. Оо, прикольные трусы... И где они, интересно? Ладно. Отчёты. Бумажка. Игрушки Яги. Эти реально прикольные. Пчелка, змейка, зайчонок... Всё бы отдала, чтобы его обнять. Нагоя. Красивые цветочки. Я жру лапшу. Че он меня так хреново сфоткал? Этот личный сопровождающий... опять он. Опять он. Вкусная еда. Опять ходила по магазинам. Фотка на паспорт. Мм, за граница. Это я долго листать буду. Юки. Юки на стрип... кмх. Какое воспитание... хорошо, что не заставила меня фоткаться со стриптизёром. Угу, гей-клуб. Так, ладно. Она листала дальше, и вдруг пальцы замерли. А вот красивые картинки... Горы, море и песок. Оо, это я ещё в Японии. Наверное, мне лет девятнадцать. Она задержалась на фотографии, где она стояла на фоне пляжа, ветер развевал её волосы, а на лице была та редкая, настоящая улыбка, которую она почти забыла. Дальше. Фотки с малышами. Она и Годжо. На них — рождественские ободки с оленьими рожками. Годжо дурачится, показывает язык. А она стоит рядом, обняв за плечи Мегуми и Цумики. Маленькие, смешные, с красными носами от холода. Мегуми серьёзный, но в глазах смешинка. Цумики улыбается во весь рот, показывая выпавший зуб. Хехе. Прикольно. Она улыбнулась фотографии, и на мгновение стало тепло. Но следующее фото выбило воздух из лёгких. Атцуми и Вакана. Они стояли вместе, обняв друг друга за плечи, на фоне фейерверков. Ночь, разноцветные огни, улыбки. Атцуми такой же белобрысый, как и она когда-то. А Вакана — весёлый, с растрёпанными волосами, смеётся, запрокинув голову. Живые. Настоящие. Такие, какими она их запомнила. Сацуко убрала телефон, положила его на грудь. И закрыла лицо двумя руками. По щекам потекли непрошеные, неконтролируемые слёзы. Тихие, горькие, солёные. Она не плакала по ним так давно, что казалось, все слёзы уже высохли. Но они всё ещё были там. Внутри. В той дыре, которую ничем не заполнить. Почему? Она так и не уснула этой ночью. --- Утро. Кладбище Колледжа. Солнце только всходило. Бледное, холодное, мартовское. Оно едва пробивалось сквозь серые облака, разливая по земле тусклый, молочный свет. Сацуко шла среди монументов смерти. Каменные плиты, мраморные кресты, японские надгробия с вырезанными именами. Холод. Тишина. Только ветер шуршал сухой травой. Жизнь очень иронична. Она забирает чаще тех, кто хочет жить, а не тех, кто давно мечтает умереть. Не тех, кто устал. Не тех, кто не видит смысла. А тех, кто цепляется за каждый день, кто строит планы, кто верит в лучшее. Почему так? Почему судьба такая жестокая? Почему она отнимает у неё всех, кого она любит, оставляя только пустоту? Она остановилась напротив двух надгробий. На одном было вырезано: Китагава Вакана. На втором: Токоё Атцуми. Это были не семейные могилы — у Колледжа было собственное кладбище, где хоронили проклятых. Тех, кто погиб на заданиях. Тех, чьи тела не могли вернуть семьям. Она знала, что их могилы продублированы на семейных кладбищах — семьи Китагава и клана Токоё. Но здесь... здесь они были просто людьми. Не наследниками. Не воинами. Просто Атцуми и Ваканой. Они погибли на задании. Проклятие должно было быть второго ранга, но обнаружился особый. По крайней мере, ей так сказали. Но факт оставался фактом: они мертвы. И она не могла избавиться от мысли, что это было наказание. Может быть, за то, что она не слушала брата? Он всегда говорил ей: «Не суйся в опасные места, Сацуко. Не будь такой безрассудной». Но она не слушала. А он был прав. Он всегда был прав. Но где же были родители? Где были те, кто должен был защищать их? Они даже не придут на твою могилу, Атцуми. Они не пришли тогда, когда ты был жив. Не придут и сейчас. Посередине, между двумя надгробиями, лежал букет белых лилий. Когда-то они были красивыми. Свежими, живыми. Но сейчас они засохли — лепестки пожелтели, стебли сломались. Любое дуновение ветра могло разрушить их. Сацуко наклонилась, взяла букет в руки, и тот рассыпался у неё в ладонях. Сухие лепестки упали на землю, смешиваясь с грязью и снегом. Осталась лишь обёртка — прозрачный целлофан, внутри которого больше ничего не было. Она посмотрела на пустой букет, затем на надгробия. И достала из кармана одну-единственную лилию. Белую, свежую, купленную утром в маленьком цветочном магазинчике возле станции. Осторожно положила её на середину, между двумя камнями, где когда-то лежал засохший букет. — Простите, что не пришла раньше, — прошептала она, и голос её дрогнул. Теперь лилия лежала на холодной земле, грязная и одинокая. Ей не место там, где она цвела. Но она всё равно была здесь. Как и Сацуко — живая, но уже не та, что когда-то. Сломленная. Грязная. Но всё ещё здесь. Она постояла ещё немного, глядя на имена брата и друга, а затем развернулась и пошла прочь, оставляя за спиной могилы и белый цветок, который увянет уже к вечеру.