Выигрышный билет.

Школьный двор встретил меня холодным ветром. И тошнотой. Она подкатила к горлу, когда мы вышли из здания — резкая, горькая, как приступ голода, который нельзя утолить. Я сглотнул. Не помогло. Горькая слюна обожгла горло, и я понял, что если сейчас же не сяду или не прислонюсь к чему-нибудь, меня вывернет на виду у всех. «Держись, — приказал я себе. — Просто держись. Не при них.» Я сделал медленный вдох. Потом ещё один. Тошнота отступила — ровно настолько, чтобы я мог стоять прямо. Голова гудела. Не от удара — от перегрузки. Слишком много всего за один день. Слишком много запахов, звуков, взглядов. Слишком много магии, которая била мимо меня, но я всё равно её чувствовал — как давление перед грозой, как тяжесть в воздухе, которую невозможно сбросить. А внутри бурлило что-то чужое. Не моё. Чужое, горячее, живое. Оно поднималось откуда-то из глубины, из-под рёбер, и давило на грудь, на горло, на глаза. Может, магия деда, может родовой браслет, может это вообще от духов которыми меня облили чтобы скрыть человеческий запах. Может, что-то ещё. Я не знал. И не хотел знать. Я хотел, чтобы это прекратилось. Но вокруг были демоны. Они собирались постепенно — не толпой, не организованно. Просто откуда-то узнали. Кто-то высунулся из окна, увидел нас во дворе, и пошёл звать остальных. Кто-то бежал прямо с церемонии на ходу застёгивая воротники. Кто-то уже стоял здесь, когда мы вышли — видимо, ждали. Слухи распространяются быстро, когда дело касается лучшего ученика и внука директора. Кто-то делал ставки. Я заметил его сразу — парень с золотыми кольцами, тот самый, что сидел неподалёку на церемонии. Он сидел на низкой каменной ограде, закинув ногу на ногу, и принимал купюры от таких же зевак. — Десять на Асмодея, он порвёт его за минуту! — Двадцать — что он продержится дольше трёх! — Пятьдесят — что она вообще не сможет двинуться с места! «Она, — слово зацепиввшее мой слух и я мысленно усмехнулся. — Снова она. Даже после того, как дед сказал «внук», они всё равно видят во мне девчонку. Волосы, наверное. Или лицо.» — На кого ставишь, Джаз? — спросил кто-то у парня с кольцами. — Я ставлю на то, что это будет весело, — ответил тот, усмехаясь. — И не важно, кто победит. «Джаз, — запомнил я. — Ещё одно имя.» Они смотрели на нас, как на гладиаторов на арене. Как на собак, которых стравили ради забавы. Их глаза блестели в свете факелов, они перешёптывались, тыкали пальцами, смеялись. Кто-то уже достал что-то похожее на телефон — снимал. «Звери, — подумал я с отвращением. — Им всё равно. Главное — зрелище, впрочем от людей ничем не отличаются.» Асмодей встал напротив. Пальцы светились — не ярко, пока, ровно настолько, чтобы было видно. Он был собран. Напряжён. Готов. Я знал этот взгляд. Я видел его у людей, которые собирались напасть на отца, когда тот уводил меня из опасных мест. Видел у тех, кто хотел забрать наш «товар» без оплаты. Видел у тех, кто проигрывал в спорах и решал, что кулаки убедительнее слов. Асмодей не был плохим. Он был обиженным. Уязвлённым. И он хотел восстановить справедливость так, как умел — через силу. — Ты опозорил меня, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — И за это ты ответишь. Я промолчал. Не стал объяснять, что это не я. Не стал говорить, что дед так решил без меня. Не стал оправдываться. Оправдания — слабость, которая оскорбленому незачем. Он бросил первый шар не глядя — просто поднял руку и выпустил пламя. Я ушёл в сторону привычным движением. Шаг левой, корпус вправо, рука для равновесия — ни одного лишнего жеста. Четырнадцать лет работы на складах, на рыболовных судах, в портовых доках. Четырнадцать лет таскать, поднимать, переставлять, уворачиваться от падающих ящиков и от пьяных грузчиков, которые не смотрят, куда идут. Моё тело помнило. Моё тело умело. Шар пролетел мимо и взорвался где-то позади. Осколки асфальта больно ударили по спине, но я устоял. — Мимо, — сказал я. Он бросил ещё. И ещё. Я уклонялся. Легко. Почти лениво. Пять шаров. Десять. Пятнадцать. Он не попадал. А я считал. Считал промахи, считал секунды между атаками, видел, как тускнеет его магия. Он не привык к целям, которые двигаются. Он привык к тем, кто стоит на месте и принимает удар. Внутри всё бурлило сильнее. Голова гудела. Тошнота подкатывала волнами — то слабее, то сильнее. Но я не останавливался. Не мог. Остановиться — значит пропустить удар. — Почему ты не нападаешь?! — крикнул он. Я промолчал. — Ты издеваешься?! — Нет, — ответил я. — Просто не хочу тратить на тебя силы. — Отвечай! — Нет настроения, — бросил я. Этого достаточно. Он взревел, почти в бешенстве. В его руке вспыхнул огненный меч. Не шар, не снаряд — оружие ближнего боя. Я видел, как пламя сгустилось, приняло форму, затвердело. «Плохо, — отметил я. — Очень плохо. Я не знаю, на что способны демоны в ближнем бою. У него могут быть когти, яд, сверхчеловеческая сила. Вдруг он ударит — и я просто сломаюсь?» Он бросился. Первый удар — я отшатнулся, лезвие прошло в сантиметре от щеки, обдав жаром. Второй — я пригнулся, меч опалил волосы на затылке, запах горелых прядей ударил в нос. Третий — я не успел. Удар пришёлся в плечо. Не лезвием — плашмя, но силы хватило, чтобы я отлетел на пару метров и рухнул на землю. Плечо взорвалось болью. Я упал на спину. Голова мотнулась, и мир поплыл. Тошнота подкатила к горлу — я сглотнул, не давая ей вырваться наружу. Небо было серым. Облака двигались медленно. — Вставай, — сказал Асмодей. Он стоял надо мной, тяжело дышал, трясся. Меч в его руке всё ещё горел. Я не двинулся. — Вставай! — крикнул он. — Зачем? — спросил я, глядя в небо. — Чтобы драться! — А если я не хочу? Он замер. Не ожидал такого ответа. — Ты трус? — Нет, — ответил я. — Просто устал. Правда. Но не вся. Я устал от всего. От жизни. От родителей. От того, что меня продали. От этого мира, где поют про поедание людей. От этой дуэли, в которой я не хотел участвовать. От головной боли. От тошноты. От того, что внутри бурлило что-то чужое, и я не мог это контролировать, меня незаметно поглотила апатия. А потом я заметил статую. Гаргулья на краю двора. Огромная, каменная, с раскрытыми крыльями и оскаленной мордой. Она стояла там веками, наверное, но сейчас — сейчас она шаталась. От взрывов. От ударов. От всего, что Асмодей выпустил в меня за последние полчаса. Каменные крылья трещали, откалывая куски. Тень накрывала нас. Он не видел. Смотрел только на меня. На свою цель. На свою обиду. — В сторону! — крикнул я. Он не двинулся. Не понял. Или не успел. — Да в сторону же! — я вскочил, рванул к нему, схватил за рукав, дёрнул на себя. Мы упали. Я на спину, он на меня. Рука, которой я схватила его, зацепилась за что-то острое — край разбитой плитки, наверное. Палец обожгло тонкой болью, и я почувствовал, как по коже потекла тёплая жидкость. Кровь. Статуя рухнула в метре от нас. Каменный дождь осыпал спину, плечи, голову. Я зажмурился, прикрывая лицо свободной рукой. А потом тишина. Демоны вокруг заорали. Кто-то свистел, кто-то аплодировал, кто-то кричал: «Асмодей в нокауте!», «Салливан победил!» Я открыл глаза. Асмодей лежал на мне, без сознания. Его голова мотнулась при падении — и ударилась о землю. Сильно. Глухой звук, от которого у меня самого заныли зубы. Он не застонал, не пошевелился — просто обмяк. «Нокаут, — понял я. — От удара головой. Не от меня.» Я выбрался из-под него, встал. Плечо болело, голова гудела. Тошнота подкатила с новой силой. И тут я заметил палец. Царапина. Неглубокая, но кровоточащая. Кровь собралась в каплю, повисла на коже, готовая упасть. А на руке Асмодея, там, где я схватил его — тоже была кровь. Моя. Я смотрел, как она впитывается в его кожу. Царапины на его лице — от каменной крошки — начинали бледнеть. Прямо на глазах. «Что за…» — я замер. Маленькая ссадина на его скуле исчезла. Потом — царапина на лбу. Потом — следы от удара, которые должны были превратиться в синяки, просто растворились. Моя кровь лечила демонов. Холодок пробежал по спине. Я быстро вытер палец о штаны. Спрятал руку в карман. «Никто не должен знать, — понял я. — Никто. Если они узнают, что моя кровь — лекарство… меня не съедят. Меня закроют в клетке и будут использовать. Каждый день. Каждый час.» Я наклонился, подхватил Асмодея под мышки, взвалил на себя — тяжело, но терпимо — и потащил к зданию. — Ты куда? — крикнул кто-то из толпы. Джаз, кажется. — В лазарет, — ответил я, не оборачиваясь. — Но он хотел тебя убить! — У него не получилось, — сказал я. — А мёртвый должник мне не нужен. Демоны расступились. Я протащил Асмодея через толпу, чувствуя на себе сотни взглядов. Их стало больше — слух разлетелся быстро. Теперь здесь были не только ученики. Учителя тоже стояли в стороне, наблюдая. Каллего. Я заметил его у входа. Скрещённые руки, холодные глаза. Он смотрел на меня — не на Асмодея, на меня. Я прошёл мимо.

***

Лазарет оказался на первом этаже. Я толкнул дверь плечом — не тем, которое болело — и затащил Асмодея внутрь. Рухнул на стул. Закрыл глаза. Тошнота накатила снова. Я переждал. Целитель — старый демон с усталыми глазами — подскочил с места. — Что случилось? — Дуэль, — ответил я. — Он без сознания. Ударился головой о землю. — А ты? — Устал. Голова болит. Тошнит. — Тебя осмотреть? — Не надо. Займитесь им. Целитель замялся, но кивнул и занялся Асмодеем. Я смотрел на свои руки. На палец, где была царапина. Рана затянулась — но не от магии. Просто перестала кровоточить. «Моя кровь лечит демонов»— повторил я про себя. Внутри всё ещё бурлило. Но теперь — иначе. Словно что-то просыпалось там, в глубине, куда я не умел заглядывать. «Билет на вершину, — подумал я, глядя на Асмодея, который медленно приходил в себя. — Интересно, ты продаёшься с возвратом? Или только в один конец?» Я встал. — Ты куда? — окликнул целитель. — К директору, — ответил я. — Есть разговор. Я вышел в коридор.