Раб

             Отличное начало дня. Выплеснутый в ебало кофе бодрит лучше холодного душа.       -Тварь бесполезная. Даже кофе нормально сварить не можешь. Холодный       Конечно, холодный. Ты так долго жрал свои тосты с авокадо, полистывая ленту, что он уже покрылся коркой льда. Сначала пей, пока горячий, потом жри, умник.       -Переделай, – мокрый пакет прилип к лицу, не могу протереть залитые коричневой жижей глаза, нихера не вижу. Если б ты на меня не пялил, плюнул бы тебе туда. Молча ставлю перед ним дымящуюся кружку. Тупо ожидать хотя бы простого «спасибо». Отпивает, морщится, будто пожрал говна и ароматная коричневая жижа выливается на пол.       -Сука, ты меня убить хочешь? Горячий, блять. Чё, разбавить было трудно? – жаль, пакет скрывает моё лицо с эмоциями. Его корчит в отвращении и не будь бумажного препятствия, впился бы в твоё ебло, как разъярённая псина. Это уже дрочь ради дроча. Хочу доебаться и доебусь.       -Скажи, сколько градусов он должен быть и дай градусник, – сдерживаюсь, как могу.       -Спасибо, уже не надо, – в лучших традициях обиженки уходит из-за стола, – список дел в коридоре, на комоде, буду в шесть, – кричит мне, пока возится с верхней одеждой. Хорошо, что не просит меня натягивать на него пальто. Не люблю отрываться от дел, в данном случае, от собирания тряпкой кофейной лужи.       Игорь ушёл, ну слава тебе, господи. Без его стояния над душой намного легче работается. Не придирается, жопу не морщит, пока я копаюсь в их с женой грязном белье. Здесь намордник моё спасение, не кайфую от запахов чужого белья. А вот запахи собачьего дерьма и мокрой псины пробиваются под бумагу. Кто блять, вообще чистит собачью будку? Он срёт на улице, ссыт там же, здесь, в дерево только впитываются запахи. Как я их уберу? Хлоркой? Стою как еблан на картонке, на снегу, в коленно-локтевой. Руки отморозил, не чувствую в край онемевших пальцев. На улице не холодно, но мне пиздец. Замёрзшее тело затекло, так, что не встать. Хромая, силясь не расплескать говноведро, иду домой. От меня теперь пасёт псиной, руки провоняли так, что не отмыть. Прошёл всего час, а Игорь высрал список дел будто на неделю.       -Ой, Антон, доброе утро, – я не ослышался? Добродушное приветствие, а не «харош взлягивать, мудак». Несправедливость мира, раз такому хрену досталась такая, как она. Струящаяся укладка, шерстяное бежевое платье, обтягивающее фигуру. Раньше, хуйнёй полной считал утверждение, что беременность украшает женщин, сейчас, глядя на Наташу, понимаю, что правда.       -Доброе, – правда. Она – солнышко, её вид непроизвольно вызывает улыбку.       -Нагрузил Игорь тебя работой, да? – грустно констатировала факт, – я сейчас на маникюр, потом с подружками встречусь, вечером с Игорем приедем, – родная, прости, но при всей твоей красоте, мне не интересен распорядок твоего дня.       Присаживается на банкетку, берёт с полки сапог, тяжело ей с пузом дотянуться до ног.       -Давай помогу, – я ж джентльмен. Без возражений принимает мою помощь, наблюдая, как я застёгиваю молнии обуви. Или с беспомощностью это был хитрый ход? Подаю пальто, надеясь, что от рук не воняет собачатиной. Попрощавшись, ушла в гараж.       Ребят, а вы уверены, что оставлять раба в доме одного, хорошая идея? Я ведь могу сбежать. Ах, нет, не могу, браслет на ноге со взрывчаткой, и он бахнет, едва я шагну за забор. Что ж не додумались вешать такой на шею транспортируемых рабов?       Вечером сидят в гостиной, смотрят очередной ниочёмный фильм, жрут приготовленную мной еду. Мне же остаётся сидеть в темноте коридора на своём бауле, улавливая обрывки разговоров и заливистый смех. Не вижу, но уверен, он оглаживает её живот, щебеча в ухо, что хочет быть с ней на родах. Я тоже так хочу: сидеть в обнимку с любимой женщиной, строя планы на наше счастливое будущее. Вместо этого обнимаю собаку, ища в ней крохи любви и поддержки. Захлёстывает грусть, от ого, как я проебал свою жизнь, не так всё должно быть. Покачиваюсь как псих, целуя за ухом собаку, глаза наполняются влагой, смаргиваю и горячая слеза катится по щеке, впитываясь в бумагу.       -Я в туалет, скоро буду, – вместе с мелькающим светом в коридор проникает Игорь, – жалкое зрелище, – смех сменился презрением, когда он бросил взгляд на меня, – хули тут разлёгся, – пинок по ноге, – оставь собаку, – отпустил, но стоило Игорю вернуться в комнату, снова приласкал пса. Иди на хуй, даже собака адекватнее тебя.       

***

      Я истощён. Игорь – ёбаный сраный зверь, не оценивающий человеческие возможности. Изнуряющие годы рабства наложили свой отпечаток, не могу уже бесследно спать по паре часов в сутки и хуячить лошадью. С каждым днём всё хуже, путаюсь в простых делах, тупя на ровном месте, зависая, выпадая из жизни. Мозг просто выключается в какой-то момент, и я не помню, что творю. Игорь, будто не замечая моего состояния, наваливает совершенно тупейшей работы, что копится как снежный ком. Затрахался толдычить тому, что мне необходим отдых, я не вывожу, если продолжу – сдохну. В очередной раз иду к нему с неизменной просьбой, он отмахивается как от назойливой мухи.       -Ну брось, милый, ты же видишь, как он плохо выглядит, – и это при том, что я в неизменном пакете. Небось, сгорбленная, иссохшаяся фигура, трясущиеся руки, нетвёрдая походка выдают. Ната круглыми блестящими глазами смотрит на мужа. Уж ей-то он не откажет, любую просьбу любимой жены выполнит. Вздыхает, идя на поводу:       -Ладно, до завтра свободен       -Спасибо, – не ясно зачем, кланяюсь, на втором дыхании бегу на свой баул. Набил его тряпками, для мягкости, создавая подушку.       -Антон, – только приткнул жопу, как меня зовёт Наташа, – иди на диван, – она и на это Игоря уговорила? Святая женщина.       И блять, как же кайфово, он такой мягкий и длинный, могу выпрямить ноги, потягиваюсь аж до хруста. Сука, нереально ахуенно, лучше, чем алкоголь и секс. Этот диван – самая ебейшая радость жизни за несколько лет. Растянувшись, мгновенно засыпаю, сквозь сон чувствую, как меня укрывают одеялом, бурча: «бесполезный приживалец». Как мило: забота от Игоря, скрытая за недовольством.       

***

      Сегодня будущая семья поехала в больницу, не вдавался в подробности зачем. Вот они возвращаются, из гаража вылетает Игорь, за ним понуро плетётся Наташа. Что такое? Она плачет? Красные мокрые глаза, шмыгающий опухший нос, которые она прикрывает ладонью. Первая мысль, что он её ударил. От Игоря можно ожидать что угодно. Толкает меня плечом, скрываясь в доме, за ним, не поднимая глаз, просачивается Наташа.       -Нат, солнце, не переживай ты так, – на успокаивающие слова плач усилился, – ты будешь под присмотром врачей в лучшей больнице, ничего с тобой или с нашей девочкой не случится, – я так понял, у них какие-то проблемы.       -Мне страшно, – опять завывания.       -Тише, тише, – звуки отрывистых поцелуев.       -Хотели же быть вместе на родах, а сейчас кесарево       -Я буду рядом, до, после       -Ты не увидишь появление нашей дочери, – да боже, заладила. Радуйся, что он идёт с тобой, мог бы оставить вариться в этих женских делах самостоятельно. Нытьё уже раздражает.       -Я буду первым, после врача, кто возьмёт её на руки. Давай собираться, тебе завтра в больницу ложиться, – авторитарный тон вернулся, тот самый, над которым не властна даже Наташа.       Подожди, ты хочешь оставить меня одного с психически нестабильным Игорем? Возможно, я уже буду гнить в земле, когда ты вернёшься. Ты – единственный его сдерживающий фактор, без тебя у него сорваны любые тормоза. Теперь мне по-настоящему страшно.       

***

      Ната неделю в больнице. С Игорем происходит нечто странное. Не разговорчивый, тихий, без доёбок на пустом месте. Странно, не обычно, чувствую себя не в своей тарелке. Молча завтракает, даёт базовые задания, уходит на работу. Разрешил снять намордник, можно ходить чём хочу, а не в закрывающих всё тело балахонах. Второй пункт, честно, я придумал сам, явившись на кухню в футболке, Игорь смолчал. Воспринял, как позволение. Слышу от него по паре слов в день. Вечером молча ужинает и запирается у себя в кабинете, запрещая мне туда заходить.       -Хорошо у тебя там всё? – видимо, разговаривая с женой по телефону, Игорь вышел на кухню. Наливает воды, пока я расставляю помытую посуду, – когда у тебя роды?       -…, – не слышу, что отвечает.       -Конечно буду. Завтра к тебе заеду. Что-то нужно? Ага, ага, – кивает, попивая воду, ведёт себя так, будто меня тут совсем нет. Допивает, оставляя мне пустой стакан и снова уходит.       -Антоон, – спустя время крик из кабинета. Я не глухой, нечего так орать, в доме тишина. Показываюсь в открытом проходе, – заходи, – подзывает меня рукой, – садись, – жест в сторону дивана. Сижу как школьник: спина ровная, ладони на коленях, чуть потеют при виде действий Игоря. Разливает янтарный напиток по стаканам, один давая мне. Не хочу, но и отказать не могу. Не беру, может, он передумает?       -Бери. Это приказ. Я не буду пить один, – с кем же ты бухал раньше? Беру, сжимая стакан двумя руками. Игорь, запрокинув голову, залпом выпивает жижу, слизывая остатки с губ. Фу, смаковать спиртягу. Пялит на меня, ожидая, что я сделаю то же. Ты когда-нибудь пробовал выполнять физическую работу пьяным? От одного сгиба кружится голова и тошнит. А просыпаться с похмела спустя пять часов сна? Если хочешь раба в кондиции, не заставляй меня нажираться с тобой без закуси. Я легко пьянею и легко заблёвываю окружающее пространство.       -Пей. Для всего тебе приказ нужен, – делаю маленький глоток, чисто, губы замочить. Чувствую жжение, – залпом, – опрокидываю стакан, от мерзости жижи проливая струю на подбородок и оставляя на дне едва ли не четверть. Морщусь. Не чувствую никакого вкуса дуба, шоколада, карамели или что там говорят про оттенки алкашки. Что это вообще?       -Пьёшь десятилетний ром, а рожу состроил, будто настоянного на навозе самогона невернул, – так вот что это. Не очень, или не распробовал. Наливает ещё, чёкаясь с моим стаканом, немедленно выпивая свой. Ты меня напиться позвал или чё? Мог бы и сам. рядом под ним прогнулся диван, третий стакан наполнился.       -Кароч, – начал Игорь, выдерживая паузу, – нет друзей, с которыми можно попиздеть прям о личном, поэтому слушай, – тяжёлый вздох, как в заезженном клише, – я заебался. Наташа с её беременностью. Сначала угроза выкидыша, тонус матки, не потрахаться, потом пессарий, снова никак, щас она в больнице, после родов тоже нельзя. Не могу уже: отсосы, дрочка всё не то. Хочу уже нормально поебаться со своей женой, забыл уже как она выглядит, – в конце не сдерживался от эмоций, переходя на крик. Третий стакан пропал внутри Игоря.       -Эм…, – чё, мне тебе посочувствовать? Меня последний раз имели в жопу, порвав очко года четыре назад, а адекватный секс, с объятиями там, поцелуями был ещё в прошлой жизни. Не тому ты жалуешься, – сочувствую, наверно       -Ага, – не поверил моим фальшивым соболезнованиям, – а у тебя когда было в последний раз? – хуй знает, пожимаю плечами.       -Смотрю, на работе девчёнки в обтягивающих юбках ходят, лифчики через блузки просвечивают. С трудом держусь, что б не отъебать. Но я не хочу изменять, понимаешь? – киваю, – люблю так-то, столько лет вместе, да и старый я другую искать, – бедненький, мне б твои проблемы, большая из которых – недотрах.       Вливаю стакан, второй раз пошло проще, жестом прошу Игоря налить ещё, выпиваю, чувствуя разливающееся тепло, горящие щёки, расслабление рук. Я не достаточно пьян, можно сказать, в здравом уме и трезвой памяти и точно пожалею о сказанном, но…       -А с мужчинами измена?       -Хуй знает, не пробовал, наверно, – я его озадачил?       -А если…,– как же сложно сказать, – попробовать       -С тобой? – насмешка типо «не за какие деньги, ты мерзок», – нет. Всё, спасибо, что выслушал, можешь идти, – спасибо, дважды просить не нужно.              

***

      Час ночи, я окончательно переехал на диван, глаза слипаются, но сон не идёт, лежу, прислушиваюсь к каждому звуку. Игорь до сих пор у себя, за закрытой дверью тяжёлые шаги, звон стекла. Страшно за него, упьётся до смерти, рухнет на пол и захлебнётся в блевоте. Не могу больше мучаться догадками, крадусь на цыпочках в ночи, приоткрывая дверь. Вот оно – тело. Полуваляется на диване, у подножия валяется стакан, в коричневой луже бухла. Не так плохо, как я ожидал. Убираю, подтираю, поворачиваю Игоря лицом в бок. Если и будет рыгать во сне, хотя бы не захлёбнётся. Пускай на пол, уберу.       Лежу будто на иголках, всё так же слушая происходящее. Пока тихо, погружаюсь в подобие полусна: вроде спишь, видишь сны, но не отрываешься от жизни, слыша все окружающие звуки. Приноровился к такому чуткому сну.       Выспался, просыпаюсь засветло от шума на кухне. Блять, Игорь! Почему он меня не разбудил? После вчерашнего уже не так страшно за свой проёб, спокойно вхожу, наблюдаю, как хозяин жадно глотает воду прям из кувшина, проливая половину на себя.       -Ммм, проснулся, – вытирая рот, обернулся, – жрать приготовь, – и оставляет меня наедине.       Весь оставшийся день мы с ним не пересекаемся. В понедельник ушёл на работу и не вернулся с неё, а я приготовил ужин, сидел ждал, как верная жена гулящего мужа. Напрягает, не в его стиле. Вернулся во вторник вечером, как обычно. И первое, что он видит, это я, упёрший руки в боки и с говорящим видом: «где ты был?»       -У меня для тебя подарок, – прикончив ужин, Игорь протянул мне пакет. Отношения потеплели, но не думал, что настолько. Всё, мы больше не враги? Он признал во мне человека? Нет, показалось. Эта лютая хуета. Парик – почти чёрный, вьющийся, прям как волосы Наташи и стринги. Вернее, две скреплённые между собой полоски. Держа в руках это недоразумение, моя приподнятая бровь спрашивает типо: «ты серьёзно, блять? Нахуя мне это?»       -Щас идёшь в ванну, готовишь жопу, бреешься, надеваешь это. Пол часа, жду в гостинной – даже так. А как же: «люблю Наташу, изменять не буду». Или, если я одет под неё, то можно, это норм?       Елдака нет, как еблан сижу на кортанах в душе, елозя пальцами в жопе, чистой, кстати, клизму сделал. Побрился, всё, как по заветам Игоря. А вот трусы не налезают. У женщин в таких-то нитках будут все прелести на виду, что уж про меня говорить. Яйца висят, пережатые ниткой, хуй не вмещается в мизерный кусок ткани. Выхожу к Игорю, зажимаюсь, сгораю от стыда, тереблю длинные синтетические волосы, скрывая ими своё тело.       -Хм…, не то, – не долго думая, даёт мне свою рубашку, пшикает приторно сладкими духами, ставит раком на разложенный диван, – вот так лучше, сойдёт, – неужели я правда похож на ли я правда похож на Наташу?       Никакой нежности, тяжёлая ладонь шлепком приземлилась на жопу, обжигая. Терплю, раз, два.       -У Наташи жопа пизже, но она не разрешает шлёпать, – рядом с розовым следом ладони расцветает новый. Бей, но давай в разные места, чё, так сложно что ли? Удары прекратились, кожа горит, этого уже достаточно, для проблем с сидением. Игорь копошится, очевидно, что он делает. Задевая ногтями, отодвигает шнурок с жопы, приставляя к очку влажный от смазки член. Кряхтя, входит. Тяжело идёт, изнутри разрывает, я отвык, от непривычки сжимаюсь, усугубляя ситуацию. Партнёр не щадит, не даёт привыкнуть, раздалбывает меня в жёстком темпе. Уставшие онемевшие руки подгибаются, роняя меня лицом на подушку. Волосы спутались как у потасканной куклы барби, от них жарко, мешают дышать. Ладонь трахаря давит на голову, не давая подняться. Цепляюсь в его руку, дёргая её, без слов требуя убрать её нахуй, мотаю головой в поисках воздуха, в глазах яркие всполохи в темноте. Игорь дёргается, срывая парик, деря мои волосы.       -Блять – мой крик боли смешался с игоревым. Внутри стало пусто, он вышел и ушёл. Дышу ртом, приводя себя в норму, радуюсь, что пытка кончилась. Идёт с кухни, сжимая волосяную тряпку.       -У нас мало времени, надо оторваться напоследок. На колени, – подзывает меня рукой, как собаку. Ползу к краю, двигаюсь к паху Игоря, к лежачему члену. Пара движений рукой и беру в рот, так он встанет быстрее. Парик снова на мне, ёбырь стискивает мою голову двумя руками, насаживая на себя. И снова не мой темп, я отвык, горло сопротивляется, звуки зарождающийся блевоты рвутся из нутра. Игорь вышел. Растираю по лицу слёзы, глубоко дыша. Глотаю, вроде отпустило.       -Слабак. Не в жопу, не в рот       -Просто дай мне в моём темпе       -Блять, похуй, давай. Не хочу, что б ты тут всё зарыгал, – а хули ты переживаешь? Не тебе же убирать.       Со свободой действий проще, расслабляю горло, пытаюсь брать глубже, стараюсь, лишь бы инициатива снова не ушла к Игорю. Крохотная передышка, глотнуть воздуха, сглотнуть солоноватую слюну и снова за дело. Привыкаю, наращиваю темп, помогаю руками. Сперма заливает рот, стекая с уголков губ каплями вниз, не успеваю сглатывать.       -Сойдёт, – отходит, надевает трусы. Пока он ко мне спиной, сплёвываю на пол, потом уберу.       Удовлетворённый (надеюсь) Игорь ложится в помятую постель, хлопая по месту рядом. Лицо к лицу, глаза в глаза, настолько близко, что, кажется, слышу стук его сердца. Интимно и неловко. Мы не разу не любовники, смотрит с такой теплотой, будто я самое дорогое, что у него есть, гладит плечо. Легко поверить, что я правда для него значим.       -Наташа не разрешает мне грубости в постели, и ты тоже неженкой оказался, – диссонанс между действиями и словами. Ему секс не понравился, тем хуже для меня. В следующий раз от отымеет меня грубо, так, как нужно ему.       -Она вчера родила, бы с ней в роддоме. Дочь на руках держал, такая маленькая, – глаза Игоря влажно заблестели, под стать полу-грустной улыбке, – волосы только светлые, не как у нас, а вот глаза голубые, как у тебя, – к чему это было сказано? Ведомо одному только Игорю. Теплота тут же испарилась, надменная рожа вернулась на место. Встаёт с кровати, продолжая речь:       -Дома стоят камеры, и только я имею к ним доступ, – ахуел? Больная ты сука, ебанутое твоё желание всё контролировать. Оказывается, мы с Натой всё это время были в тюрьме, под колпаком надзирателя. И что же мы сделали? Где проебались? Или я один? – и я видел, чем вы тут занимаетесь, – и чем же? Поверь, ничем, пальцем её не трогал, – ты ходишь без намордника, сидишь с ней за одним столом, базаря, будто вы подружки, – напускной спокойный тон, как у злой училки, которая ласково ведёт к огромному истеричному пиздецу. Скандал неизбежен, – это только то, что я знаю, а что происходило на втором этаже, где камер нет? – риторический вопрос или он реально ждёт ответ?       -Ничего, – есть ли смысл оправдываться?       -Аааа, ну если ничего, то конечно, всё в порядке, – отвернулся, ковыряясь в своих валявшихся на полу штанах. Вот щас начнётся, бомба рванёт.       Успел разглядеть взметнутую руку с ремнём, перед тем, машинально свернуться калачиком, закрывая лицо. Рука, бедро, бок, куда мог дотянуться истязатель, туда и бил. Не сдерживался в силе, пиздил по-полной. Мои:       -Хватит! Прекрати, ничего я с ней не делал, – выкрикиваемые сквозь слёзы боли заглушались в его звериных рыках:       -Сука! Мразь! Предупреждал же, – одно слово – один удар, по мне стекает кровь, кожа рассечена и лишь когда мои крики боли пересилили по громкости Игоря, он остановился, перевернул меня на спину, усаживаясь сверху. Я обездвижен, брыкаюсь подобно выброшенной на берег, задыхающийся рыбе. Это конец. Чем сильнее я хриплю без воздуха, тем сильнее сжимаются руки на моей шее. Тянусь у нему, спасая свою жизнь, но куда там. Неужели, последнее, что я увижу, это озлобленное, красное от злости лицо Игоря? Темно.       Светло. Разрывающий глаза яркий свет с мельтешащим тёмным пятном. Трясут, бью по щекам. Побывав на грани смерти, не сразу понимаю, что я жив. «Я тебя приютил, я тебя и убью», так что ли? Или Игорь возомнил себя богом, как нехуй делать играющий чужими жизнями.       -Рано сдыхать, я не закончил, – снова кричу от боли, когда он вцепляется в мои волосы, стягивая с кровати. Снова хватаю его руку, иначе пизда скальпу.       -Машиной тебя переехать или в бетон закатать? – наклонившись, шипит в лицо. Меня волокут, к лестнице, вверх по ступенькам, слишком быстро, не могу встать, перебираю ногами, как могу, сбиваю колени о края. Втащил наверх, а я как мешок валяюсь на ковёр, без ведомой руки в волосах.       -Вставай, – не с первого раза, корчась, болезненно стоная, но силясь держаться, не показывать, как мне больно на самом деле, встаю. И хозяин снова улыбается. Как Джокер, как маньяк. Резкая боль в колене, теряю равновесие, и я лечу вниз, спиной на ступени. Успеваю схватиться за перила, пока снова не стало темно.