Осколки света

«Дрожь не всегда от холода. Иногда это от страха быть увиденным. Но я уже вижу. Я всегда вижу. Я спрашиваю не для того, чтобы узнать, а для того, чтобы ты это понял.»

Фридрих Ницше

Когда Пендрик ушел, а бинты — грязные, пропитанные мазью и, кажется, самой болью — были собраны и выброшены в мусорную корзину, в комнате Кейла повисла странная, неуютная тишина. Она не была пустой — её наполняли невысказанные слова, затаённые эмоции и тяжёлое, прерывистое дыхание тех, кто никак не мог успокоиться. Кейл сидел в кресле у окна, повернувшись так, чтобы правым глазом видеть сад. Левая сторона лица была открыта — шрам, закрытое веко, впадина там, где раньше был глаз. Он не прятал его. Смысла не было. Прятать было нечего. Солнце — редкий гость в это время года — пробилось сквозь тучи и легло золотыми полосами на пол, на ковёр, на его бледные, исхудавшие руки. Оно коснулось и левой стороны лица — шрам засветился розовым, неровным, живым. Кейл не отворачивался. Пусть видит. Пусть все видят. Это теперь его лицо. Чхве Хан стоял у стены, сжимая и разжимая кулаки. Пальцы его хрустели — суставы, наверное, болели, но он не замечал. Взгляд мечника был прикован к Кейлу, к его лицу, к тому месту, где раньше был глаз. Он смотрел так, будто надеялся, что если присмотреться, то шрам исчезнет, веко поднимется, и он снова увидит тёмно-красную радужку, живую, горячую, как уголёк. Розалин сидела на подоконнике, поджав губы и глядя куда-то в пол. Её руки — такие сильные, такие уверенные, когда она колдовала над заклинаниями, — сейчас лежали на коленях, безвольные, как плети. Она не плакала — слёзы кончились ещё вчера. Но её плечи, ссутуленные, дрожали мелкой, почти незаметной дрожью. Эрухабен замер у камина, спиной ко всем. Его поза была неестественно прямой, даже для дракона. Плечи напряжены, голова чуть опущена, руки сжаты в кулаки и прижаты к бёдрам. Он не двигался. Не издавал ни звука. И этот его вид — застывший, каменный, безмолвный — был страшнее любого крика. — Вам не обязательно здесь сидеть, — нарушил молчание Кейл. Голос его был ровным, почти будничным, как будто речь шла о погоде или о том, какой чай подадут к обеду. — Я не сбегу. — Мы знаем, — ответил Чхве Хан. Голос его был глухим, сдавленным, как у человека, который говорит сквозь стиснутые зубы. — Мы не поэтому здесь. — А почему? Мечник запнулся. Его кулаки сжались с новой силой. Он смотрел на Кейла, но, казалось, видел что-то другое — ту самую картину, которая будет сниться ему ещё много ночей: бутылка в руке Дерута, стекло, летящее в лицо, кровь на белых бинтах. — Потому что… — Чхве Хан запнулся, подбирая слова, которые никак не хотели складываться. — Потому что если мы уйдём, вы останетесь один. А одному сейчас нельзя. — Я всегда был один, — заметил Кейл. Он сказал это без горечи, без самолюбования — просто констатировал факт. — Это не смертельно. — Смертельно, — вдруг резко сказал Эрухабен, разворачиваясь. Дракон сделал это так быстро, что полы его длинного сюртука взметнулись, как крылья. Его золотистые глаза горели — буквально горели, в них плескалось что-то дикое, первозданное, нечеловеческое. Ярость, которую он сдерживал днями, неделями, вырывалась наружу, и воздух в комнате, казалось, задрожал. — Одиночество убивает, — сказал он. Голос его был низким, почти рычащим, и каждое слово падало, как камень. — Медленно, но верно. И ты это знаешь лучше других. Не притворяйся, что нет. Кейл посмотрел на него — одним глазом, спокойно, почти отрешённо. В его взгляде не было страха, не было вызова. Только усталое, бесконечное понимание. — Вы злитесь на меня, Эрухабен-ним? — Я злюсь не на тебя. — На кого же? Дракон сделал шаг вперёд. Его тень — огромная, чёрная, как крыло ночной птицы — накрыла Кейла целиком. — На себя, — сказал он. — На этого ублюдка. На богов. На этот мир, который позволяет таким, как ты, страдать. На всех сразу. — Злость не поможет. — А что поможет? — Эрухабен наклонился, сокращая расстояние, и Кейл почувствовал жар, исходящий от его тела. — Смирение? Прощение? Забыть и жить дальше, как будто ничего не случилось? — Да, — просто сказал Кейл. — Именно так. Дракон замер. Его кулаки, сжатые до белых костяшек, дрожали. Казалось, ещё секунда — и он взорвётся, разнесёт всё вокруг, и никакая магия не сможет его остановить. — Ты не можешь просить об этом, — сказал он. Голос его сел, превратился в хриплый шёпот. — Ты не можешь требовать, чтобы мы просто… смотрели, как он… — Я ничего не требую, — Кейл поднялся. Медленно, опираясь на подлокотник — голова всё ещё кружилась, и он не хотел падать перед ними. Не сейчас. — Я прошу. — Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. — Пожалуйста, не делайте того, о чём потом придётся жалеть. — Я не буду жалеть, — отрезал Эрухабен. — А я буду. — Кейл посмотрел ему прямо в глаза. Правым глазом, но взгляд его был тяжелее, чем любым другим. — Если вы или кто-то другой из-за меня совершите преступление — я не смогу с этим жить. Я и так уже… — он запнулся, прикусил губу. В уголке рта выступила кровь. — Я и так уже несу слишком много. — Кейл-ним… — Чхве Хан шагнул было к нему, протянул руку. — Нет. — Кейл поднял ладонь, останавливая его. Жест был слабым, но мечник замер, как вкопанный. — Я должен сказать это. Сейчас или никогда. Он повернулся к Эрухабену. В комнате было так тихо, что Кейл слышал, как потрескивают угли в камине, как за окном капает дождь, как бьётся его собственное сердце — слишком громко, слишком настойчиво. — Я не хочу, чтобы вы марали руки. — Голос его дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Не хочу, чтобы вы становились убийцами из-за меня. Я потерял глаз. — Он коснулся пальцами закрытого века, провёл по шраму. — Не хочу терять вас. Тишина стала оглушающей. Даже Розалин, которая обычно находила слова в любой ситуации, молчала, прижав ладонь ко рту. Её глаза были огромными, влажными, и она смотрела на Кейла так, будто видела его впервые. Эрухабен смотрел на Кейла — на его шрам, на закрытый глаз, на бледное, измождённое лицо, на то, как он стоит, чуть покачиваясь, но не падает. Дракон смотрел и чувствовал, как его ярость — огромная, всепоглощающая, выкованная веками одиночества и боли — вдруг столкнулась с чем-то другим. С чем-то более сильным. С любовью. — Ты не потеряешь нас, — сказал он. Голос его был хриплым, срывающимся, но твёрдым, как камень. — Никогда. — Он сделал паузу, и в этой паузе Кейл услышал всё, что не было сказано. — Но и я не позволю ему уйти от ответственности. — Что вы сделаете? — спросил Кейл. — Убьёте его? Посадите в темницу? Он отец Лили и Басена. Он муж Виолан. Если вы тронете его — вы разрушите не только его жизнь, но и их. — Ты защищаешь его? — в голосе дракона прозвучало неверие. — Я защищаю детей, — поправил Кейл. — Они не должны страдать из-за того, что их отец — слабый человек. Они уже страдают. Не нужно усугублять. — Ты слишком добр, — прошептала Розалин. — Я просто устал. — Кейл посмотрел на неё — одного правого глаза хватило, чтобы она опустила взгляд. — Устал от ненависти. Устал от войны. Устал терять. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я хочу… — Его голос сорвался, но он сглотнул и продолжил. — Я хочу просто жить. С тем, что осталось. И я хочу, чтобы вы были рядом. Не в качестве мстителей. А в качестве… семьи. Это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как набат. Кейл почувствовал, как оно отдалось в груди, как сжалось сердце. — Семья, — повторил Эрухабен. Его золотистые глаза расширились. — Ты считаешь нас семьёй? — А разве нет? — Кейл посмотрел на него. Правым глазом, но в этом взгляде было больше, чем в двух. — Вы, Чхве Хан, Розалин, Рон, Бикрос, дети… вы все. — Он обвёл рукой комнату, хотя не видел её левой половины. — Вы стали теми, кого я не хочу терять. И если мне придётся выбирать между местью и вами — я выберу вас. Чхве Хан отвернулся. Кейл увидел, как его широкие плечи вздрогнули, как он провёл ладонью по лицу, пряча то, что не должен был видеть никто. Мечник плакал. Не стыдясь, не скрывая — просто не мог больше держать. Розалин закрыла лицо руками. Её плечи тряслись, но она не издала ни звука. А Эрухабен… Эрухабен шагнул вперёд и, не говоря ни слова, притянул Кейла к себе. Это были не объятия любовника — слишком осторожные, родительские. Дракон обнял его так, будто боялся сломать, будто Кейл был сделан из стекла. Одна рука легла на спину, другая — на затылок, туда, где заканчивались бинты. И в этом жесте было столько тепла, что Кейл на секунду забыл, как дышать. Он уткнулся лицом в плечо Эрухабена — туда, где ткань сюртука пахла древним камнем и грозой, — и почувствовал, как дрожь дракона передаётся ему. Они оба дрожали. От усталости. От облегчения. От того, что не нужно больше притворяться. — Я никуда не уйду, — сказал дракон ему в макушку. Голос его был глухим, но в нём не было сомнений. — Но и не обещаю, что сдержусь, если он приблизится к тебе снова. — Договорились, — прошептал Кейл в его плечо. Он закрыл правый глаз и позволил темноте прийти. Но теперь в этой темноте было тепло. И чужое дыхание совсем рядом. И тихий, ровный стук сердца — не его, драконьего, древнего, но такого живого. — Спасибо, — сказал он одними губами. Эрухабен не ответил. Только сжал его крепче. За окном стихал дождь. Или, может быть, им просто казалось.

***

Бикрос готовил ужин, когда на кухню вошёл Рон. Повар услышал его раньше, чем увидел — по лёгкому скрипу половиц, по тому, как воздух стал плотнее, как запах старого дерева и воска смешался с ароматом трав, которые Рон носил в кармане сюртука. Дворецкий умел ходить бесшумно, но сегодня он был слишком тяжёлым для своей тени. Он молча сел за стол — не на своё обычное место, с которого можно было видеть и дверь, и окно, и плиту, а на первый попавшийся стул. Опустился, как подкошенный, и уставился на свои руки. Пальцы, обычно такие спокойные, сейчас слегка дрожали. Ногти были чистыми, безупречными, но Бикрос заметил: под одним из них засохла крошечная капелька крови. Не его. Кейла. — Отец? — Бикрос отложил нож. Металл звякнул о столешницу, и звук показался слишком громким в тишине. — Ты в порядке? — Нет, — честно ответил Рон. Его голос был ровным, почти безжизненным, но Бикрос знал отца слишком хорошо. За этой ровностью скрывался вулкан. — Я в бешенстве. — Пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. — Но я ничего не могу сделать. — Потому что молодой господин попросил? — Бикрос подвинулся ближе, сел напротив. — Потому что он прав. — Рон поднял глаза. В них было то, что Бикрос видел всего несколько раз в жизни: холодная, выверенная ярость, смешанная с горечью. — Если я трону герцога, пострадают невинные. — Он помолчал, и Бикрос услышал, как скрипнули зубы. — А я не хочу, чтобы дети плакали из-за меня. Бикрос откинулся на спинку стула. Плита за его спиной тихо шипела — там тушилось мясо, и запах пряностей наполнял кухню, но сейчас этот запах казался чужим, неуместным. — Ты всегда говорил, что главное — защищать семью, — сказал повар. — Да. — Рон усмехнулся — недобро, с горечью, без тени обычной дежурной улыбки. — И сейчас я защищаю её, сдерживая себя. — Он покачал головой. — Странно, да? Убийца, который учит других милосердию. — Ты учишь их не милосердию, — возразил Бикрос. Он говорил спокойно, но в голосе его звучала твёрдость, которой он сам от себя не ожидал. — Ты учишь их мудрости. Иногда не убить — сложнее, чем убить. Рон посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом. Секунду, две, три. Бикрос не отводил глаз. Он видел, как в глубине отцовских зрачков что-то меняется — ярость уступает место удивлению, а потом — чему-то тёплому, почти гордому. — Когда ты стал таким умным? — спросил Рон. В голосе его не было насмешки — только тихое, искреннее любопытство. — Когда понял, что ты не бессмертен, — ответил Бикрос. Он не улыбнулся, хотя хотелось. — И что однажды мне придётся принимать решения за тебя. — Не дождёшься, — хмыкнул Рон. Уголки его губ дрогнули, и в глазах появилось что-то тёплое — не улыбка, но её тень. Он поднялся — плавно, бесшумно, как всегда. Взял с подноса чайник, проверил, горячий ли. Кивнул сам себе. Собрал чашки — три, с ромашкой для Кейла, с мятой для Эрухабена, с бергамотом для Чхве Хана. Поставил всё на поднос и направился к выходу. — Отец, — окликнул его Бикрос. Рон остановился. Не обернулся, но замер. — Ты правда не сделаешь ничего? Тишина стала такой плотной, что Бикрос услышал, как в гостиной пробили часы. Пять ударов. Вечер. — Я не сделаю ничего, что навредит молодым господам, — наконец сказал Рон. Голос его был тихим, но в нём звучала сталь, которую Бикрос слышал только перед казнями. — Но если герцог когда-нибудь ещё раз поднимет руку на Кейла… — Он сделал паузу. Длинную, тяжёлую. — Я сделаю так, что его исчезновение будет выглядеть как несчастный случай. И вышел. Дверь закрылась за ним мягко, почти ласково, но Бикрос слышал, как защёлкнулся замок. Он остался сидеть, глядя на закрытую дверь, на тень отца, которая ещё секунду виднелась в щели, а потом исчезла. — Когда-нибудь ты доведёшь меня до седых волос, отец, — пробормотал он и вернулся к плите. Мясо почти подгорело. Бикрос выключил огонь, снял крышку, попробовал соус на вкус. Недосолено. Он добавил соли, помешал, попробовал снова. Лучше. Но вкус горечи не уходил. Он посмотрел в окно. За стеклом темнело — дождь наконец кончился, но небо всё ещё было серым, тяжёлым, как свинец. Где-то там, наверху, в комнате Кейла, Рон разливал чай по чашкам. Чхве Хан, наверное, стоял у стены. Эрухабен — у камина. А Кейл сидел в кресле, смотрел в окно одним глазом и, наверное, улыбался той своей кривой улыбкой, которая разбивала сердца. Бикрос взял нож и принялся резать хлеб. Толстыми, неровными ломтями — он никогда не умел резать аккуратно, когда был зол. А он был зол. Не на отца. Не на Кейла. На себя. За то, что ничего не мог сделать. За то, что единственное, что он умел — это готовить. И ждать. «Но готовить — это тоже забота, — подумал он. — Это тоже любовь. Может быть, единственная, которую я могу дать». Он нарезал хлеб, положил на тарелку, накрыл льняной салфеткой. Потом вернулся к плите, снял пробу снова. Мясо было мягким, сочным, пряным. Бикрос кивнул сам себе и начал раскладывать ужин по тарелкам. Сегодня он подаст его сам. Не Рон. Он. Потому что если он не может защитить, то хотя бы накормит.

***

Эрухабен не уходил. Он сидел в кресле, которое сам придвинул к кровати Кейла — так близко, что подлокотники почти касались одеяла, — и делал вид, что читает книгу. Старый фолиант в кожаном переплёте был раскрыт на середине, но Кейл не обманывался: дракон не перевернул ни одной страницы за последний час. Его золотистые глаза скользили по строчкам, не останавливаясь, не вникая, и Кейл знал — он не читает. Он слушает дыхание. Следит за каждым вздохом, за каждым движением ресниц, за тем, как поднимается и опускается грудь под одеялом. В комнате горела только одна свеча — та, что стояла на прикроватном столике. Её пламя мерцало, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, и в этом полумраке фигура дракона казалась особенно большой, особенно древней, особенно одинокой. — Вы можете идти спать, — сказал Кейл. Голос его был хриплым, сонным, но в нём слышалась та лёгкая, почти неуловимая нотка, которая появлялась, когда он пытался казаться сильнее, чем был. — Не хочу, — ответил Эрухабен, не поднимая глаз от книги. — Эрухабен-ним… — Я сказал — не хочу. Кейл вздохнул. Длинный, тяжёлый вздох, который вырвался из самой глубины. Он лежал на боку, лицом к дракону, поджав колени к животу, и правым глазом смотрел на его профиль, освещённый пламенем свечи. Золотистые волосы, собранные в низкий хвост, блестели в полумраке. Резкая линия челюсти. И тени под глазами. Глубокие, тёмные, как провалы. «Он не спал, — понял Кейл. — Всё это время». — Вы боитесь, что я умру во сне? — спросил он. — Нет, — ответил Эрухабен. Наконец он закрыл книгу — не закладывая страницу, просто захлопнул и отложил на столик. И повернулся к Кейлу. В его золотистых глазах — таких древних, таких усталых — было что-то, что Кейл никогда раньше не видел. Не страх. Не боль. Нечто другое. — Я боюсь, что ты проснёшься и поймёшь, что это не сон, — сказал дракон. Голос его был тихим, ровным, но в нём слышалась такая глубокая, такая древняя усталость, что Кейлу захотелось протянуть руку и коснуться его щеки. — И что никто не держит тебя за руку. Кейл моргнул. Правый глаз защипало — то ли от дыма, то ли от чего-то другого. — Вы хотите держать меня за руку? — спросил он. В голосе его не было насмешки — только осторожное, почти детское любопытство. — Я хочу, чтобы ты знал: я здесь, — ответил Эрухабен. И это было больше, чем признание. Это была клятва. Не та, которую произносят перед алтарём, а та, которую шепчут в темноте, когда никто не слышит. Кейл молчал несколько секунд. Потом медленно, словно преодолевая сопротивление — не чужое, своё, — протянул руку. Ту, что была ближе к дракону. Левую. Ту самую, с левой стороны, которая теперь почти не участвовала в жестах, потому что он не видел, куда её девать. Эрухабен посмотрел на неё — бледную, худую, с тонкими пальцами, на которых виднелись следы от капельниц. Потом на лицо Кейла — на шрам, на закрытое веко, на правый глаз, который смотрел с такой надеждой и таким страхом, что у дракона перехватило дыхание. Потом он взял эту руку в свои ладони. Пальцы Эрухабена были тёплыми, сухими, с длинными мозолистыми пальцами — от книг, от магии, от столетий, прожитых в одиночестве. Он держал руку Кейла так, как держат самую драгоценную вещь — осторожно, но крепко, не сжимая, но и не отпуская. — У тебя холодные руки, — заметил Эрухабен. — У меня всегда холодные руки, — ответил Кейл. Он хотел улыбнуться — той кривой, асимметричной улыбкой, — но не смог. — Это от стресса. — Или от того, что ты не ешь. — И от этого тоже. Они помолчали. Свеча догорала — воск стекал по подсвечнику, и пламя, потрескивая, бросало последние отблески на потолок. Тени на стенах плясали всё медленнее, будто тоже устали. Эрухабен смотрел на их соединённые руки. Свои — большие, сильные, с едва заметной золотистой чешуёй, проступающей на костяшках, когда он злился или волновался. И руку Кейла — тонкую, почти прозрачную, с синими прожилками вен. Руку, которую он мог бы сломать одним движением. Руку, которую он хотел защищать. «Он не мой сын, — подумал дракон. — Он не моя кровь. Но он стал мне дороже, чем любое сокровище, которое я охранял за тысячелетия». — Кейл, — позвал он. — М? — Голос Кейла был сонным, почти невесомым. — Ты не должен был проходить через это один. — Я и не проходил. — Кейл чуть приоткрыл правый глаз, и в его тёмно-красном зрачке отразилось пламя свечи. — Вы были рядом. Все вы. — Но я не смог защитить тебя, — сказал Эрухабен, и в его голосе впервые прозвучала та нотка, которую он так долго скрывал: беспомощность. — Никто не смог бы, — возразил Кейл. — Он был в гневе. Я был слеп. Буквально. — Это не оправдание. — Это факт. — Мне всё равно. Кейл усмехнулся — правой стороной губ. Левая осталась неподвижной, но шрам чуть натянулся, и это было больно. Но он не подал виду. — Вы упрямый, Эрухабен-ним. — А ты нет? — Дракон чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. — Я не упрямый. — Кейл закрыл правый глаз. — Я просто… не сдаюсь. — Это одно и то же. — Нет. — Кейл покачал головой — осторожно, чтобы не закружилась. — Упрямство — это когда ты делаешь по-своему, даже если не прав. А я всегда прав. Эрухабен хмыкнул. Этот звук — низкий, горловой, почти мурлыкающий — напомнил Кейлу о том, что перед ним не просто друг, не просто защитник. Перед ним дракон. Древний, уставший, но всё ещё горячий. И сейчас он смотрел на Кейла так, как смотрел бы на своего детёныша, которого нужно было защищать от всего мира. — Спокойной ночи, Кейл, — сказал Эрухабен. — Спокойной ночи, Эрухабен-ним. Кейл закрыл правый глаз, и комната погрузилась в темноту. Но он чувствовал тепло — чужую ладонь, сжимающую его пальцы, и это тепло разливалось по руке, по запястью, по всему телу, согревая лучше любого пледа. Эрухабен сидел в кресле, не двигаясь. Он смотрел на спящего Кейла — на его шрам, на повязку, на спокойное, почти безмятежное лицо, которое во сне не знало боли. И думал о том, как много потерял этот человек. И о том, как мало осталось. «Я не смог защитить его, — подумал дракон. — Но я могу быть рядом. Я могу держать его за руку, когда темнота становится слишком густой. Я могу сидеть в этом кресле, пока он спит, и слушать его дыхание, чтобы знать, что он жив». Это было мало. Слишком мало для того, кто привык спасать миры. Но это было всё, что он мог сейчас дать. Эрухабен осторожно, почти невесомо, провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Кейла. Кожа была холодной, но живой. — Спи, — прошептал он. — Я здесь. Кейл не ответил. Но его пальцы чуть сжались — во сне, может быть, просто рефлекторно. Эрухабен сжал их в ответ. И они заснули — один в кровати, другой в кресле, держась за руки, как два потерянных в темноте существа, которые нашли друг друга и больше не хотели отпускать.

***

За завтраком Кейл впервые появился без повязки. Он спустился в тёмно-синей рубашке с длинными рукавами — той самой, которую носил последние дни, потому что она была мягкой и не раздражала кожу. Волосы, аккуратно причёсанные, падали на лоб, закрывая часть шрама, но не пряча его полностью. Кейл не стал зачёсывать их на другую сторону — не потому, что не хотел, а потому, что решил: хватит. Хватит прятаться. Хватит делать вид, что ничего не случилось. Солнце — редкий гость в это время года — пробилось сквозь тучи и залило столовую золотистым, почти праздничным светом. Кейл прищурил правый глаз, привыкая к яркости, и медленно обвёл взглядом комнату. На своих местах сидели все — Рон у стены с подносом, Бикрос на кухне, выглядывающий в дверь, Чхве Хан с мечом на поясе, Розалин с кружкой кофе. И дети. Раон на спинке стула, Он и Хонг на диване, прижавшись друг к другу. Раон, который ещё не видел его без бинтов, замер с открытым ртом. Его большие сапфировые глаза расширились, маленькие лапки, державшиеся за край стула, разжались. Он смотрел на Кейла — на шрам, на закрытое веко, на впадину там, где раньше был глаз. И не двигался. — Человек… — прошептал он. — Твой глаз… — Исчез, — спокойно сказал Кейл, садясь на своё место — с правого края. Движения его были медленными, но уверенными. — Но я всё ещё вижу. Правым. Он не улыбнулся. Не потому, что не хотел — просто не мог заставить себя. — Но… — Раон подлетел ближе, завис прямо перед его лицом, на расстоянии вытянутой лапы. Его крылья трепетали, как у испуганной птицы. — Тебе больно? — Уже нет, — ответил Кейл. И это было почти правдой. Почти. — А ты… — дракончик замялся, опуская глаза на свою чешую, потом снова поднимая их. — Ты не боишься? — Чего? — Того, что ты теперь… другой. Кейл посмотрел на него правым глазом. В этом взгляде — тёмно-красном, усталом, но живом — было что-то, что заставило Раона задержать дыхание. — Я всегда был другим, Раон, — сказал Кейл. — Просто теперь это видно. Дракончик молчал несколько секунд. В столовой было так тихо, что Кейл слышал, как потрескивают угли в камине, как Розалин отставляет чашку, как за окном шуршит ветер. А потом Раон вдруг метнулся вперёд и обхватил его шею лапами — крепко, по-драконьи, прижимаясь всем телом. Его маленькое тельце дрожало, и Кейл почувствовал, как что-то тёплое и мокрое капает ему на ключицу. — Ты всё равно наш человек, — сказал Раон, и голос его был приглушённым, сдавленным. — Самый лучший. Даже без глаза. Кейл поднял руку — правую, левая всё ещё плохо слушалась — и погладил дракончика по голове. Чешуя была гладкой, тёплой, и Кейл почувствовал, как по его собственным пальцам бежит лёгкая вибрация — дракон мурлыкал. — Спасибо, Раон. Он и Хонг, сидевшие рядом на диване, переглянулись. Секунда — и они тоже спрыгнули на пол, подбежали и обняли его. Он — с левой стороны, там, где Кейл ничего не видел. Хонг — с правой, там, где он мог заметить движение. Они прижимались к его бокам, и их шерсть была мягкой, и их дыхание — тёплым, и Кейл не отстранялся. Он просто сидел, окружённый теплом этих маленьких существ, и чувствовал, как что-то внутри него — замёрзшее, закостеневшее, сжавшееся в комок — понемногу оттаивает. Рон, стоявший у стены, бесшумно поставил перед ним чашку ромашкового чая — с правой стороны, конечно. Пар поднимался над фарфором, и запах мёда и сушёных цветов наполнил пространство между ними. — Спасибо, Рон, — сказал Кейл, не поднимая глаз. — Всегда пожалуйста, молодой господин, — ответил дворецкий. И в его голосе — ровном, бесстрастном — Кейл услышал то, что не было сказано: «Я горжусь тобой. Ты держишься. Ты не сдаёшься. Спасибо, что ты есть». Эрухабен сидел напротив. Он не притронулся к еде — чашка кофе перед ним давно остыла, и тёмная поверхность напитка покрылась тонкой плёнкой. Дракон смотрел на Кейла — на шрам, на закрытое веко, на руку, которая гладила Раона по голове. И в его золотистых глазах — таких древних, таких усталых — горело что-то, что Кейл не мог назвать. Не жалость. Не боль. Не любовь — по крайней мере, не ту, о которой пишут в романах. Что-то другое. Гордость? Облегчение? Родительское «я знал, что ты справишься», которое не произносят вслух, потому что боятся спугнуть? Эрухабен смотрел на эту картину — на Кейла, окружённого детьми, на его спокойное, почти безмятежное лицо, на чашку чая, которую он держал в правой руке, — и впервые за много дней позволил себе улыбнуться. Не широко, не открыто — уголками губ, чуть заметно. Но этого было достаточно. «Он справится, — подумал дракон. — Он сильнее, чем думает. Сильнее, чем мы все. Сильнее, чем я когда-либо был в его возрасте». Эрухабен вспомнил себя — молодым, глупым, полным ярости драконом, который нёсся по мирам, сжигая мосты и обиды. Он не был таким. Никогда не был таким. Кейл был другим — сломанным, но цельным. Уставшим, но живущим. И Эрухабен, который прожил тысячелетия в одиночестве, вдруг понял: он хотел бы иметь такого сына. Не по крови — по духу. По тому, как тот не сдавался даже тогда, когда сдаться было легче. А Кейл, чувствуя на себе этот взгляд — тяжёлый, тёплый, прожигающий, — поднял правый глаз и встретился с ним. С золотистыми зрачками, в которых отражалось утреннее солнце. — Что? — спросил он. — Ничего, — ответил Эрухабен. — Просто смотрю. — На что? — На чудо. Кейл фыркнул. Отставил чашку, поправил воротник рубашки. — Вы слишком много читаете романов, Эрухабен-ним. — Возможно. — Дракон наконец взял свою остывшую чашку, сделал глоток и поморщился. — Но это не делает меня неправым. Они смотрели друг на друга через стол — Кейл одним глазом, Эрухабен двумя, — и в этой тишине было больше понимания, чем в любых словах. За окном начинался новый день. Серый, хмурый, но всё же день. И где-то вдалеке, над садом, пробивался первый луч солнца. Раон, успокоившись, перелетел на правое плечо Кейла и устроился там, обвив хвостом воротник рубашки. — Человек, — сказал он тихо. — М? — Ты всё равно красивый. Даже со шрамом. Кейл усмехнулся — той самой кривой, асимметричной усмешкой, которая стала его новой маской. — Ты просто льстишь, чтобы я дал тебе печенье. — Нет! — возмутился дракончик. — Ну… может быть, чуть-чуть. Кейл протянул руку к тарелке, взял печенье и отломил половину. — Держи. Раон схватил угощение и с довольным видом принялся уплетать, кроша на рубашку Кейла. Кейл не стал ругаться. Слишком хорошо было просто сидеть здесь, в тепле, с детьми, с чаем, с этими людьми, которые стали ему дороже, чем он хотел признать. Он посмотрел в окно. Правым глазом. И этого было достаточно.