Осколки света

«Лучше не страдать из-за чужого страдания, чем страдать вдвойне. Отпусти его боль — она не твоя.»

Марк Аврелий

Вилла Супер Камень встретила герцогиню Виолан промозглым утром и запахом свежезаваренного чая. Она приехала одна — без свиты, без эскорта, только с маленькой дорожной сумкой и решимостью в глазах. Басена и Лили она оставила в поместье Харрис под присмотром Мары и старых доверенных слуг. Детям не нужно было видеть то, что должно было произойти. Рон встретил её на пороге. — Мадам Виолан, — он поклонился с той безупречной вежливостью, которая всегда заставляла её чувствовать себя неуютно. Слишком правильный, слишком предсказуемый. И слишком опасный. — Мистер Молан, — ответила она, входя. — Как он? — Молодой господин… жив. — Рон сделал паузу, подбирая слова. — Он не жалуется, не просит помощи. Но он изменился. — Я знаю, — Виолан сжала сумку. — Я должна его увидеть. — Он в библиотеке. Я провожу. Они прошли по коридору, мимо комнаты, где Чхве Хан тренировался с манекеном (удары были слишком сильными, слишком злыми), мимо лаборатории Розалин, откуда доносился приглушённый стук (она что-то колдовала, пытаясь отвлечься), мимо кухни, где Бикрос нарезал овощи с особой, почти религиозной тщательностью. Библиотека встретила их тишиной. Кейл сидел в кресле у окна, спиной к двери, и, казалось, не заметил их прихода. На коленях у него лежала раскрытая книга, но он не читал — смотрел в сад, где редкие птицы клевали остатки рябины. — Кейл, — позвала Виолан. Он не обернулся. Только повернул голову — всем корпусом, как привык за эти дни, — и посмотрел на неё правым глазом. — Мадам Виолан, — его голос был ровным, но в нём не было той лёгкой теплоты, что раньше. — Вы приехали. — Я приехала, — она шагнула вперёд, но Рон мягко остановил её, кивнув на кресло справа от Кейла. — Садитесь так, чтобы он вас видел, — тихо сказал он. — Он не поворачивает голову налево. Виолан кивнула и села в указанное кресло. Теперь она видела его лицо полностью — и её дыхание перехватило. Шрам. Она знала о нём, но видеть вживую было иначе. Неровная, багровая линия от виска до скулы, пересекающая бровь и уходящая под закрытое веко. Левый глаз не открывался — веко было опущено, словно он спал, но впадина под ним выдавала пустоту. — Кейл… — её голос дрогнул. — Всё в порядке, — сказал он. — Не нужно. — Что не нужно? — Смотреть на меня с жалостью. Я не выношу этого выражения. Виолан заставила себя перевести взгляд на его правый глаз — живой, тёмно-красный, с лёгкой усталостью и той же непоколебимой твёрдостью, что и раньше. — Я не жалею тебя, — сказала она. — Я злюсь. На себя, на него, на весь мир. — Злость не поможет. — Я знаю. Но я не умею, как ты, прощать. Кейл усмехнулся — одними губами, левая сторона осталась неподвижной. — Я не прощаю, — сказал он. — Я просто… не хочу тратить силы на ненависть. Их и так мало осталось.

***

Они молчали несколько минут. Рон принёс чай — две чашки, обе с правой стороны от гостей. Виолан взяла свою, Кейл свою. — Как дети? — спросил он. — Басен держится. Он… он зол на отца. Очень зол. И винит себя за то, что не остановил его. — Не его вина. — Я знаю. Но попробуй объяснить это подростку. — А Лили? Виолан вздохнула. — Лили плакала несколько дней. Теперь затихла, но я вижу — она напугана. Она не понимает, почему отец сделал это. И почему ты больше не приходишь. — Я не могу прийти, — Кейл опустил взгляд на свои руки. — Не сейчас. — Знаю. — Виолан поставила чашку и подалалась вперёд. — Кейл, я должна кое-что сказать. — Слушаю. — Дерут… он больше не управляет территорией. Я отстранила его от всех дел. Он в родовом поместье, под надзором врачей и священников. Говорят, у него… психическое расстройство. Неспособность принять потерю. — Он потерял сына, — тихо сказал Кейл. — Это не оправдание, но объяснение. — Ты защищаешь его? — Я констатирую факт. Виолан сжала кулаки. — Он ударил тебя дважды. Второй раз — бутылкой. Ты мог умереть. Ты мог ослепнуть на оба глаза. И ты говоришь о нём так, будто он просто ошибся? — А что мне делать? — Кейл поднял правый глаз. — Ненавидеть? Проклинать? Мечтать о мести? Это не вернёт мне глаз. Не вернёт моё зрение. Не вернёт те отношения, которые были. — Ты слишком спокоен. — Я устал. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни. Виолан смотрела на него и видела — не маску, не броню, а настоящую усталость. Ту, что копилась годами, десятилетиями, жизнями. — Прости, — сказала она. — Я не должна была… я приехала не для того, чтобы тебя мучить. — Я не мучаюсь, — соврал Кейл. — Просто говорю. — Ты всегда говоришь правду? — Пытаюсь. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Я приехала, чтобы сказать: ты не обязан возвращаться. Ты не обязан считать нас семьёй после всего, что случилось. Но я хочу, чтобы ты знал: для меня ты остаёшься сыном. Для Басена и Лили — братом. И если ты захочешь приехать, мы всегда будем рады. — Даже Дерут? — О нём я позабочусь, — Виолан посмотрела ему прямо в глаз. — Он не приблизится к тебе. Никогда. Кейл кивнул. — Спасибо, мадам Виолан. — Просто Виолан, — поправила она. — Пожалуйста. — …Спасибо, Виолан. Она улыбнулась — слабо, но искренне.

***

Они сидели в библиотеке — той самой, где Кейл когда-то читал книги по ночам, спасаясь от бессонницы, где Раон впервые научился складывать бумажные кораблики, где Эрухабен читал ему древние легенды вслух. Сейчас помещение казалось больше, чем обычно, — может быть, потому что высокие стеллажи тонули в полумраке, а может, потому что они сидели вдвоём, и тишина между ними была такой плотной, что заполняла все углы. Кейл выбрал кресло с правой стороны — оттуда он мог видеть и окно, и дверь, и лицо Виолан. Она села напротив, на низкий диван, обтянутый тёмно-зелёным бархатом. На коленях её лежала вязаная салфетка — Кейл узнал её работу, такие же были в поместье Хенитьюз. Маленький кусочек дома, который она привезла с собой. За окном моросил дождь — не тот, что вчера, а лёгкий, почти невесомый, как слёзы, которые никто не проливает. Капли стучали по стеклу, и этот звук был единственным, что нарушало молчание. Рон принёс чай — ромашковый для Кейла, чёрный с бергамотом для Виолан — и бесшумно удалился, оставив их наедине. Кейл держал чашку в правой руке, чувствуя тепло, разливающееся по пальцам. Левая лежала на подлокотнике, безвольно, как забытая вещь. Он не торопился пить — давал чаю остыть, чтобы не обжечься. Или, может быть, просто тянул время. Они пили чай в тишине, и это было почти нормально. Кейл чувствовал, как его плечи понемногу расслабляются — напряжение, которое он носил в себе днями, неделями, начинало отпускать. И это пугало его. Нельзя расслабляться. Нельзя привыкать к теплу, которое может исчезнуть. Он уже привыкал однажды — к Деруту, к семье, к ощущению, что у него есть дом. И чем это кончилось? Правый глаз скользнул по лицу Виолан — по морщинам у глаз, по твёрдо сжатым губам, по рукам, которые она держала на коленях, не двигаясь. Она выглядела уставшей — не только от дороги, но от всего. От бесконечного чувства вины, от попыток удержать семью, которая трещала по швам. И всё равно она сидела прямо, не позволяя себе расслабиться. Как и он. — Расскажи мне о своей жизни, — вдруг попросила Виолан. Кейл поднял бровь — единственную, левая не шевельнулась. Шрам чуть натянулся, и это было больно, но он не подал виду. — Не о том, что было после войны, — уточнила она. — А о том, что было до. В твоём мире. Кейл замер. Чашка в его руке дрогнула, и чай чуть не расплескался. Он поставил её на блюдце — осторожно, как хрупкую вещь. — Зачем? — спросил он. В его голосе не было подозрения — только удивление. — Потому что я хочу знать тебя, — ответила Виолан. Она смотрела прямо на него, не отводя взгляда, и в её глазах — тёплых, карих, с едва заметными золотистыми искрами — не было ни жалости, ни снисхождения. — Настоящего. Не Кейла Хенитьюза, который носит чужое лицо. А того, кто сидит передо мной. — Это долгая история, — сказал Кейл. — У меня есть время. Тишина снова опустилась на библиотеку, но теперь она была другой — не тяжёлой, не гнетущей, а какой-то... ожидающей. Кейл посмотрел в окно. Дождь усилился — капли стучали чаще, и стёкла запотели. Правый глаз различал размытые силуэты деревьев, серое небо, одинокую птицу, которая никак не могла найти укрытие. «Рассказывать или нет? — спросил он себя. — Откроешься — станет легче? Или, наоборот, больнее?» <Расскажи, — шепнула Вор. — Ей можно.> <Она не осудит, — добавил Хранитель. — Она мать. Не Дерут.> <Кейл, — голос Плаксы был тихим, как шёпот ветра. — Пожалуйста. Не держи всё в себе.> — Меня звали Ким Рок Су, — начал он. Слова выходили медленно, с трудом, будто он выталкивал их из себя, по одному, как камни из глубокой ямы. Виолан не перебивала. Просто смотрела и слушала. — Я вырос в приюте. — Кейл замолчал, собираясь с мыслями. — Родители погибли в инциденте с аварией, когда я был маленьким. Поэтому и не помню их. Ни лиц, ни голосов. Только то, что их не стало. Он не смотрел на Виолан — смотрел на дождь, на струйки воды, стекающие по стеклу. Но видел не их. Видел серые стены приюта, запах казённой еды, чужие лица детей, которые тоже были ничьими. — Потом меня забрал дядя. — Кейл усмехнулся — криво, горько. — Думал, что наконец-то появился дом. Но он… он тоже не справился. — Что с ним случилось? — голос Виолан был мягким, почти шёпотом. — Там...было много всего случившегося, впрочем во многом я сам был виноват… — Кейл сжал чашку. — Но в результате наша с ним «жизнь вдвоем» тоже оборвалась. Я был один. Снова. Он помолчал. Где-то за стеной часы пробили полдень — три удара, глухих, как удары сердца. — И ты… — Виолан запнулась, подбирая слова, — ты не нашёл никого? Совсем? — Нашёл, — ответил Кейл. Он вспомнил лица тех двоих. Самых близких ему людей на тот момент. Тех, кто просил назвать их хёнами. Но быстро отойдя от воспоминаний продолжил. — Но они либо уходили, либо умирали. — Он поднял правый глаз и посмотрел на неё. В его взгляде была такая глубокая, такая древняя усталость, что у Виолан перехватило дыхание. — В моём мире не принято задерживаться надолго. Она смотрела на него — на шрам, на закрытое веко, на бледное лицо, на правый глаз, который видел слишком много боли. И в её глазах не было жалости. Только боль. Боль за того мальчика, который рос без любви, без защиты, без права на слабость. — А теперь? — спросила она. Голос её чуть дрогнул, но она взяла себя в руки. — Теперь ты не один. Кейл молчал. Долго. Так долго, что Виолан уже решила — он не ответит. — Знаю, — наконец сказал он. — Это пугает. — Почему? — Потому что бояться не за себя, а за других — это страшно. — Кейл отставил чашку, провёл рукой по лицу — правой, левая всё ещё лежала безвольно. — Я привык рисковать собой. Но рисковать вами… — он запнулся, — я не могу. — Ты не рискуешь нами. Виолан поднялась с дивана — плавно, бесшумно, как кошка, — и села в кресло рядом с ним. Ближе. Достаточно близко, чтобы коснуться. — Мы сами делаем свой выбор, — сказала она, и в её голосе была сталь. — И мы выбрали тебя. Она накрыла его руку своей — тёплой, с длинными пальцами, в простом серебряном кольце, которое Кейл помнил ещё с первого дня знакомства. Её ладонь легла поверх его — холодной, бледной, с выступающими костяшками. Кейл посмотрел на их руки. Правый глаз различал морщины на её пальцах, старческое пигментное пятно у основания большого пальца, обручальное кольцо. И свою — худую, почти прозрачную, с синими прожилками вен. «Она не убрала руку, — подумал он. — Она не боится. Не отшатывается». Он не отнял своей. — Спасибо, — сказал он. Голос его был тихим, почти неслышным. — Не за что, — ответила Виолан. Они сидели так ещё несколько минут — молча, глядя на дождь за окном. Её рука согревала его, и Кейл чувствовал, как что-то внутри него — сжавшееся, закостеневшее — понемногу оттаивает. «Может, — подумал он, — я всё-таки не ошибся. Может, она действительно меня приняла. Не Кейла Хенитьюза — наследника золотой черепахи, героя войны, командира. А Ким Рок Су — мальчика из приюта, который умел только выживать». <Она хорошая, — прошептал Плакса. — Не бойся.> «Я не боюсь, — мысленно ответил Кейл. — Я просто… не привык». За окном дождь стихал. Или, может быть, ему только казалось.

***

Кейл вышел на террасу подышать свежим воздухом — или, может быть, чтобы сбежать от собственных мыслей, которые в библиотеке, под тёплым взглядом Виолан, стали слишком громкими. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, отрезая запах чая, старого дерева и женских духов. Остался только холодный, влажный воздух осени, который обжег щёки и заставил сделать глубокий вдох. Виолан осталась в библиотеке — разговаривала с Розалин, обсуждая какие-то женские дела, которые Кейл не хотел знать. Он слышал сквозь стену приглушённые голоса, иногда — смех. Розалин умела смеяться так, что хотелось смеяться в ответ. Но Кейл не смеялся. Он стоял у перил и смотрел на сад. Правым глазом. Левая половина мира была тёмной — не чёрной, не серой, а просто... отсутствующей. Как будто кто-то взял ножницы и вырезал кусок реальности. Кейл уже привык. Почти. Сад был мокрым после утреннего дождя. Капли висели на голых ветках, дрожали, готовые сорваться вниз. Где-то в кустах возилась птица — Кейл слышал её, но не видел. Не мог повернуть голову так, чтобы поймать движение. Пришлось бы разворачиваться всем корпусом, а это было слишком заметно. И слишком больно — шея всё ещё ныла после вчерашнего. Он опёрся на перила, чувствуя холод камня даже сквозь рукава плаща. Ветер трепал волосы, сбивая их на правую сторону, и Кейл не поправлял. — Человек! Раон вылетел из окна — из того самого, что выходило из библиотеки, — и приземлился ему на плечо. На правое, конечно. Дракончик уже знал: на левое нельзя. Кейл не мог его там увидеть, и однажды Раон провёл целых пять минут, сидя на мёртвой стороне и обиженно сопя, пока Кейл не догадался позвать. С тех пор — только справа. Маленькие коготки вцепились в ткань плаща, тёплое тельце прижалось к шее. Раон был лёгким, почти невесомым, но Кейл чувствовал его дыхание — быстрое, живое, как у всех драконов. — Ты грустишь? — спросил дракончик. — Нет, — ответил Кейл. Правый глаз смотрел прямо перед собой, на серое небо. — Врёшь. — Может быть. Раон потёрся головой о его щёку. Чешуя была гладкой, тёплой, и это было почти приятно. Кейл не отстранился. — Та тётя, которая приехала, — она хорошая? — дракончик говорил серьёзно, почти по-взрослому. — Она не сделает тебе больно? — Нет, — Кейл поднял руку и погладил его по голове. — Она хорошая. — Тогда почему ты не улыбаешься? Вопрос застал врасплох. Кейл замер, его пальцы застыли на чешуе Раона. — Потому что иногда просто не хочется, — наконец сказал он. — А я хочу. — Раон взлетел, покружился перед его лицом, завис в нескольких сантиметрах. Его большие сапфировые глаза смотрели прямо в правый глаз Кейла. — Я хочу, чтобы ты улыбался. Ты когда улыбаешься, даже глаз твой становится красивее. Кейл смотрел на дракончика. На его серьёзную мордочку, на чешую, которая блестела даже в сером свете, на маленькие лапки, которые он сложил на груди в ожидании ответа. И вдруг уголок его губ — правый, левая половина лица осталась неподвижной — приподнялся. Не улыбка, нет. Так, намёк на неё. Но Раон радостно пискнул и сделал кувырок в воздухе. — Спасибо, Раон, — сказал Кейл. — Всегда пожалуйста! — дракончик умчался догонять Он и Хонга, которые уже возились в мокрых кустах, выискивая червей. Кейл остался стоять, чувствуя, как что-то внутри него — сжавшееся, замёрзшее, закостеневшее — снова становится чуть теплее. Он не улыбался. Но ему захотелось.

***

Прощались они у выхода из Леса Тьмы, в деревне Харрис. Карета ждала у ворот — старая, но добротная, с гербом Хенитьюз на дверцах. Лошади перебирали копытами, выдыхая облачка пара в холодный воздух. Кучер уже сидел на облучке, кутаясь в тёплый плащ, и терпеливо ждал. Виолан собралась уезжать до темноты. Она стояла у кареты, кутаясь в дорожный плащ из тёмно-синей шерсти, и смотрела на Кейла, который пошел проводить её. Ветер трепал её волосы — она не стала укладывать их в привычный пучок, оставила распущенными, и они падали на плечи, как тёмный водопад. Она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, морщины стали глубже, но держалась она прямо — та самая осанка аристократки, которая не позволяла себе сдаваться. — Ты точно не хочешь поехать со мной? — спросила она. В её голосе не было надежды — только тихая, почти беззвучная тоска. — Хотя бы на несколько дней. Дети скучают. Кейл покачал головой. Движение было медленным, осторожным — голова всё ещё кружилась, когда он двигался слишком резко. — Не сейчас, — ответил он. — Я… мне нужно время. — Я понимаю, — Виолан кивнула. Она действительно понимала. Её глаза — тёплые, карие, с золотистыми искрами — смотрели на него с такой болью и такой любовью, что Кейлу стало трудно дышать. — Но передай Лили, что я приеду, — добавил он. — Когда смогу. — Передам. Она сделала шаг вперёд — и Кейл, предугадав её движение, сам шагнул навстречу. Не отстранился. Не отступил. Они встретились на середине — мать, потерявшая одного сына и едва не потерявшая второго, и человек, который носил лицо её ребёнка. Они обнялись. Недолго — всего несколько секунд. Почти неловко — Виолан была выше, и Кейлу пришлось чуть приподняться на носки. Но тепло, идущее от её тела, было таким настоящим, таким живым, что Кейл закрыл правый глаз, чтобы не видеть серого неба. — Береги себя, — сказала Виолан ему в плечо. Голос её дрогнул. — Вы тоже. Она отпустила его первой. Сделала шаг назад, поправила плащ, подняла голову. И улыбнулась — той улыбкой, которая не касалась глаз, но была такой родной, что Кейл запомнил её навсегда. — Я напишу, — сказала она. — Я буду ждать. Виолан села в карету. Кучер щёлкнул кнутом, лошади тронулись, и колёса заскрипели по мокрому гравию. Кейл стоял, глядя вслед, пока повозка не скрылась за поворотом, за деревьями, за серой пеленой дождя, который снова начинал моросить. Эрухабен подошёл сзади — Кейл узнал его по шагам, по запаху древнего камня и грозы, по тому, как изменилось давление воздуха. — Ты мог бы поехать, — сказал дракон. — Мог бы. — Кейл не обернулся. — Но не сейчас. Ещё не время. — Когда будет время? Кейл повернулся к нему — всем корпусом, потому что левая половина была тёмной, и он не мог просто повернуть голову. Правый глаз встретился с золотистыми зрачками. — Не знаю, — честно ответил он. — Но я обещал Лили. А я стараюсь не нарушать обещаний. Эрухабен кивнул. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но Кейл видел — напряжение ещё не ушло. Дракон сжимал кулаки, пряча их в карманы длинного плаща. — Идём обратно домой, — сказал он. — Холодает. — Идём.

***

Вернувшись на виллу — Кейл первым, Эрухабен следом. Дверь закрылась за ними, отрезая холодный ветер и серое небо. В прихожей было тепло. Пахло воском и ромашковым чаем. Где-то на кухне Бикрос гремел кастрюлями — готовил ужин. Где-то в гостиной Рон разливал чай по чашкам. Кейл снял плащ, повесил на вешалку. Правой рукой — левая всё ещё плохо слушалась. Поправил воротник рубашки. — Я, наверное, пойду к себе, — сказал он. — Я провожу, — ответил Эрухабен. — Не нужно. Я не заблужусь. — Я знаю. Но всё равно провожу. Кейл не стал спорить. Они поднялись по лестнице — Кейл держался за перила правой рукой, Эрухабен шёл сзади, на случай, если он оступится. Не оступился. У двери своей комнаты Кейл остановился. — Эрухабен-ним. — М? — Спасибо. За всё. Дракон смотрел на него долго, тяжело. Потом кивнул — один раз, коротко. — Спи. — Постараюсь. Кейл вошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Там было темно. Но не так, как в левой половине его мира. Темно, как в комнате, где можно зажечь свечу. Он не зажёг. Сел на кровать, снял ботинки, лёг, укрылся одеялом. Правый глаз смотрел в потолок, на резные балки. Где-то этажом ниже Эрухабен сел в кресло. Кейл слышал, как скрипнули пружины. «Он не уйдёт, — подумал Кейл. — Он будет сидеть там всю ночь. И завтра тоже. И послезавтра». Это знание грело сильнее, чем любой плед. Кейл закрыл правый глаз и позволил темноте прийти. Но теперь в этой темноте не было страха. Только усталость. И тихая, глубокая благодарность.