Осколки света

«Прощание не читают. Его узнают по весу конверта. И если он лёгкий — значит, там ничего не осталось. Если тяжёлый — значит, там ноша. Но и то, и другое не требует прочтения. Достаточно чувства.»

Райнер Мария Рильке

Утро было серым, как и все предыдущие. Дождь кончился ещё ночью, но искусственное небо оставалось низким, тяжёлым, и свет едва пробивался сквозь тучи. В столовой горел камин, и угли потрескивали, отбрасывая тёплые блики на стены. За окном, в саду, ветер шевелил голые ветки — единственное движение в этом застывшем мире. Кейл завтракал в одиночестве. Рон поставил перед ним тарелку с овсяной кашей, чашку ромашкового чая — всё с правой стороны, как теперь всегда, — и бесшумно удалился к стене. Кейл ел медленно, правой рукой, левая лежала на колене, неподвижная, почти забытая. Правый глаз видел размытые очертания тарелки, но он уже привык — не различать деталей, а доверять руке, которая вела ложку ко рту. Он как раз отправил в рот последний кусочек каши, когда дверь скрипнула. Рон вошёл с подносом — серебряным, начищенным до зеркального блеска, — и Кейл сразу понял: что-то не так. Дворецкий двигался бесшумно, но его плечи были напряжены, а на лице не было привычной дежурной улыбки. Только маска — та самая, которую он надевал, когда должен был сообщить плохие новости. — Мадам Виолан прислала это для вас, молодой господин, — сказал Рон, кладя конверт справа от тарелки. Кейл посмотрел на него правым глазом. Белая бумага — плотная, дорогая, с едва заметной текстурой. Изящный почерк, выведенный чёрными чернилами. Сургучная печать с гербом Хенитьюз — золотая черепаха на тёмно-зелёном фоне. Красиво. Официально. Холодно. — Ты читал? — спросил Кейл. Голос его был ровным, но внутри, где-то под рёбрами, зашевелился холодок. — Нет. — Рон покачал головой. — Это ваше личное послание. — Но ты догадываешься, о чём там. Рон не стал отрицать. Он стоял, чуть склонив голову, и его глаза — острые, цепкие — смотрели на Кейла с той тихой, почти отеческой заботой, которую он редко показывал. — Догадываюсь, — сказал он. — Мадам Виолан писала, что ситуация с герцогом разрешилась. — Разрешилась, — повторил Кейл. Он взял конверт, повертел в руках. Бумага была гладкой, прохладной, и Кейл чувствовал под пальцами выпуклые буквы обратного адреса. — Хорошее слово. Как будто можно разрешить то, что разбито на куски. Он не торопился вскрывать конверт. Правый глаз скользил по сургучной печати, по гербу, который когда-то казался ему символом дома, а теперь — напоминанием о том, что дом может быть не только крепостью, но и тюрьмой. <Это оно, — шепнул Плакса. — Письмо. Ты готов?> «Нет, — мысленно ответил Кейл. — Но это не имеет значения». <Может, не надо? — голос Вора был мягким, осторожным. — Может, отложить? Прочитать потом, когда...> <Когда что? — перебил Сумасшедший Ребёнок. — Когда он снова будет готов к удару? Хватит. Рви конверт, читай. Что бы там ни было, это лучше, чем сидеть и гадать.> — Молодой господин, — Рон сделал шаг вперёд, нарушая тишину. — Вы не обязаны читать это сейчас. Или вообще когда-либо. — Обязан, — Кейл надорвал край конверта. Бумага издала сухой, шелестящий звук, и этот звук показался ему слишком громким в утренней тишине. — Потому что если я не прочитаю, буду гадать. А гадать хуже, чем знать. Он извлёк лист — сложенный вчетверо, с ровными краями, без единой помарки. Развернул. Буквы плясали перед правым глазом — зрение сегодня было нечётким, как сквозь мутное стекло, — но он мог разобрать их, если щурился и приближал бумагу почти к самому лицу. — Присядьте, — предложил Рон. Кейл покачал головой. Он стоял, опершись о край стола, и читал. «Дорогой Кейл» Первые два слова ударили сильнее, чем он ожидал. «Дорогой» — не «уважаемый», не «господин», а «дорогой». Это было важно. Это означало, что Виолан по-прежнему считала его своим. Не чужим, не самозванцем, не вором, укравшим тело её сына. А тем, кого можно назвать «дорогим». Кейл сглотнул и продолжил читать. «Я пишу это письмо, чтобы сообщить тебе о решении, которое мы приняли с Дерутом. После долгих разговоров — нелёгких, скажу честно — он согласился на добровольное изгнание в родовое поместье. Срок — один год. За это время он будет проходить курс лечения у священников и врачей. Я надеюсь, что это поможет ему справиться с тем, что сломано у него внутри. Он просил передать, что сожалеет. Я не знаю, насколько искренне — возможно, он сам не знает. Но я обещала передать. Дети не знают всех подробностей. Я сказала им, что отец уехал по делам, что он устал и ему нужно отдохнуть. Лили поверила (она ещё слишком мала). Басен... Басен молчит, но я чувствую — он догадывается. Он стал взрослее за эти недели. Я хочу, чтобы ты знал: дом для тебя открыт. Всегда. Даже если ты не захочешь возвращаться, даже если тебе будет больно, даже если ты простишь нас или нет — ты всегда можешь приехать. Лили спрашивает о тебе каждый день. Береги себя. Пожалуйста. Я не хочу потерять ещё одного сына». «Виолан». И в самом низу, детским, неровным почерком — буквы прыгали, карандаш, видимо, ломался, и кто-то (может быть, сама Лили, может быть, Басен) правил их, но они всё равно оставались кривыми, живыми: «Орабони, я тебя люблю. Приезжай скорее. Твоя Лили». Кейл дочитал. Правый глаз защипало — не от усталости, не от напряжения. От чего-то другого, что подступило к горлу и не хотело уходить. Он положил письмо на стол — аккуратно, ровно, как кладут вещь, которую боятся повредить. Провёл рукой по лицу — правой, потому что левая плохо слушалась, — кончиками пальцев коснулся шрама. Кожа под пальцами была шершавой, горячей, и Кейл чувствовал, как бьётся пульс где-то под рубцом. <Ты в порядке?> — спросил Плакса. Голос его дрожал. «Нет, — мысленно ответил Кейл. — Но я буду». <Он изгнан, — сказал Супер Камень. — На год. Это не приговор, но это... что-то.> <Маловато, — буркнул Сумасшедший Ребёнок. — Пожизненное бы. Или вообще...> <Тихо, — оборвала его Вор. — Сейчас не об этом.> — Молодой господин? — тихо спросил Рон. Он стоял в двух шагах, не приближаясь, но и не отходя. — Всё в порядке, — ответил Кейл. Голос его не дрожал. Он говорил спокойно, ровно, как о чужой боли. — Он в изгнании. На год. Лечится. — Это хорошо? — спросил Рон. В его голосе не было любопытства — только желание понять, что чувствует Кейл. — Не знаю. — Кейл поднял правый глаз. В нём не было слёз, но была такая глубокая, такая выматывающая усталость, что Рон на секунду забыл, как дышать. — Хорошо, что он не умер. Плохо, что мне всё равно. Он встал. Взял письмо — аккуратно, двумя пальцами, будто оно могло рассыпаться. Повернулся к выходу. — Молодой господин... — начал Рон, но Кейл уже шёл к двери. — Я в библиотеку, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне нужно подумать. Рон не пошёл за ним. Только посмотрел вслед и тихо вздохнул. Потом взял со стола пустую тарелку, чашку с остатками чая и начал убирать посуду. Его руки двигались привычно, механически, но мысли были далеко — там, где Кейл шёл по коридору, сжимая в руке письмо, которое весило больше, чем любое оружие.

***

Кейл шёл медленно, держась правой рукой за стену. Письмо он сжимал в левой — левая всё ещё плохо слушалась, но сейчас он хотел, чтобы правая была свободна, на случай если придётся опереться. Коридор был пуст. Где-то в конце, у лестницы, горел магический кристалл, отбрасывая бледный, молочный свет на паркет. Кейл смотрел на него правым глазом, но видел не свет — видел строчки письма, которые успел запомнить наизусть. «Он просил передать, что сожалеет». Сожалеет. Дерут сожалел. О чём? О том, что ударил? О том, что не помнит? О том, что его поймали? Кейл не знал. И, наверное, не узнает никогда. «Я хочу, чтобы ты знал: дом для тебя открыт». Дом. Особняк Хенитьюз. Место, где он впервые почувствовал, что у него есть семья. Место, где его ударили в первый раз. Место, где он потерял глаз. Кейл остановился. Прислонился лбом к прохладной стене и закрыл правый глаз. — Дурак, — сказал он сам себе. — Какой же ты дурак. Никто не ответил. Он открыл глаз, выпрямился и пошёл дальше. В библиотеку. Эрухабен уже был там. Сидел в кресле у камина, делая вид, что читает книгу. Но Кейл знал — он не читает. Он ждал. — Ты получил письмо? — спросил дракон, не поднимая головы. — Да, — Кейл подошёл, сел в кресло напротив — с правой стороны. Положил письмо на столик между ними. — От Виолан. — И? — Дерут в изгнании. На год. Лечится. Эрухабен отложил книгу. Его золотистые глаза — такие древние, такие усталые — смотрели на Кейла, и в них не было жалости. Только вопрос. — А ты? — спросил он. — Что ты чувствуешь? Кейл молчал долго. Смотрел на огонь, на то, как языки пламени лижут угли, как искры взлетают вверх и гаснут. Правый глаз слезился от света, но он не отворачивался. — Ничего, — наконец сказал он. — Я не чувствую ничего. И это, наверное, самое страшное. — Нет, — Эрухабен поднялся, подошёл и опустился на корточки перед ним. — Это не страшно. Это — защита. Ты научился не чувствовать, чтобы не сломаться. — Папа, — прошептал Кейл. Это слово вырвалось само, без разрешения, без подготовки. Просто — потому что он устал. Потому что больше не мог быть сильным. Потому что перед ним был тот, кто держал его за руку в темноте. — Я не хочу возвращаться. Я не хочу их видеть. Лили — да. Но не его. Эрухабен не сказал ни слова. Он просто взял Кейла за правую руку — холодную, тонкую, дрожащую — и сжал в своих ладонях. — Не возвращайся, — сказал он. — Ты никому ничего не должен. — А Лили? — Кейл поднял на него правый глаз. — Я обещал. — Лили можно пригласить сюда, — ответил дракон. — Виолан привезёт её. Или ты сам съездишь, но не в поместье Хенитьюз. В нейтральное место. Когда будешь готов. Кейл смотрел на него — на золотистые волосы, на шрам над бровью, на тёплые, живые глаза. И вдруг понял, что дышать стало легче. Не намного — но легче. — Спасибо, папа, — сказал он. Эрухабен улыбнулся — той улыбкой, которую Кейл видел всего несколько раз за всё время. Тёплой, открытой, почти мальчишеской. — Всегда, Кейл. — ответил он. Кейл закрыл правый глаз. В темноте было спокойно. И тепло. Примерно через час Кейл все же решился. Он замер у камина, кидая письмо прямо в огонь. Пламя лизнуло его пальцы — не больно, только тепло — и письмо рассыпалось пеплом. — Готово, — сказал дракон. Кейл смотрел на чёрные хлопья, кружащиеся в воздухе. — Готово, — повторил он. Он выпрямился, повернулся к Эрухабену. Правый глаз был влажным, но он не плакал. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Они вышли из гостиной, оставив камин догорать.

***

Тем же вечером в библиотеке было тихо. Настолько тихо, что Кейл слышал, как пылинки танцуют в луче догорающего дня. За окном темнело, и последние отблески заката окрашивали небо в бледно-лиловые тона, которые правый глаз различал как смутные, размытые пятна. Он сидел в кресле у окна — том самом, где провёл столько часов за последние недели, — и смотрел в сад. Правый глаз видел силуэты деревьев, голые ветки, которые тянулись к небу, как руки, просящие о помощи. Серое небо сливалось с горизонтом, и только редкие птицы нарушали его пустоту, мелькая тёмными точками. Кейл не читал. Книга лежала на коленях, закрытая, нетронутая с полудня. Он просто сидел, сжимая в правой руке пустую чашку — Рон убрал поднос час назад, но чашку оставил, будто знал, что Кейлу нужно за что-то держаться. Левая рука лежала на подлокотнике, безвольная, почти чужая. <Ты думаешь о письме, — сказала Вор. Это был не вопрос.> «Да», — мысленно ответил Кейл. <Ты сжёг его. Зачем?> «Чтобы не возвращаться». <Но ты всё равно возвращаешься. Мыслями. Каждые несколько минут.> Кейл не ответил. Он знал, что Вор права. Слова письма въелись в память, как шрам въелся в лицо. «Он просил передать, что сожалеет». «Дом для тебя открыт». «Орабони, я тебя люблю». Последняя фраза жгла больше всего. Лили. Маленькая девочка с голубыми глазами, которая ещё не знала, что её отец — не герой, а человек, способный на жестокость. Кейл не хотел быть тем, кто разрушит её веру. Но он не хотел и возвращаться туда, где его чуть не убили. — Кейл-ним, — голос Чхве Хана прозвучал так тихо, что Кейл вздрогнул. Он не слышал, как мечник вошёл. Не слышал шагов, не слышал, как скрипнула дверь. Только почувствовал — по запаху железа и пота, по тяжёлому присутствию, по тому, как воздух стал плотнее. Кейл повернул голову — всем корпусом, не спеша, — и увидел силуэт Чхве Хана. Тот стоял у стола, положив руку на спинку стула. — Рон сказал, что вы сегодня не обедали, — произнёс мечник. В его голосе не было упрёка — только беспокойство, которое он даже не пытался скрыть. — Не хотелось, — ответил Кейл. — Вы должны есть. — Я знаю. — Кейл посмотрел на свои руки, на пустую чашку. — Но не хочу. Чхве Хан вздохнул. Он подошёл ближе, сел на край стола — с правой стороны, чтобы Кейл его видел. Мечник сидел так же, как всегда — прямо, напряжённо, положив руку на эфес меча. Но в его позе не было угрозы. Только готовность. — Что случилось? — спросил он. Кейл молчал несколько секунд. Правый глаз смотрел в окно, на серое небо, которое медленно темнело. — Письмо от Виолан, — сказал он наконец. — Дерут в изгнании. Он... лечится. — Это хорошо? — Чхве Хан не отвел взгляда. — Не знаю. — Кейл повернул голову к нему. — Может быть. — Он отвернулся обратно к окну. — Я сжёг письмо. — Зачем? — голос мечника был тихим, почти шёпотом. — Чтобы не возвращаться к нему мыслями. — И как? — Чхве Хан подался вперёд, и Кейл почувствовал его тепло. — Получилось? Кейл усмехнулся — той кривой, асимметричной усмешкой. — Не знаю. Спроси меня через месяц. Чхве Хан помолчал. Его пальцы, лежавшие на эфесе, чуть сжались. Потом он встал, поправил меч на поясе. — Я принесу вам суп, — сказал он. — Тёплый. Вы съедите хотя бы половину. — Ты не отстанешь? — Кейл поднял правый глаз. — Нет. — Тогда приноси. Чхве Хан кивнул и вышел. Дверь закрылась за ним бесшумно. Кейл остался один. Он смотрел на огонь в камине — на то, как пламя лижет угли, как искры взлетают вверх и гаснут, не долетев до потолка. Правый глаз слезился от света, но он не отворачивался. «Он сожалеет, — подумал Кейл. — Интересно, он сожалеет о том, что сделал, или о том, что его поймали?» Ответа не было. И не будет. <Ты никогда не узнаешь, — сказал Супер Камень. — И, возможно, это к лучшему.> «Может быть», — мысленно ответил Кейл. <Твой папа сказал бы, что не стоит зацикливаться, — добавил Плакса, и в его голосе появилась та лёгкая, тёплая нотка, которая возникала всякий раз, когда он говорил об Эрухабене. — Он сказал бы, что ты имеешь право не знать.> «Папа, — повторил Кейл про себя. — У меня есть папа. И это важнее, чем знать, сожалеет Дерут или нет». Он не знал, когда это началось. Может быть, в ту ночь, когда Эрухабен держал его за руку и читал сказку о драконе, потерявшем крылья. Может быть, утром, когда дракон сказал: «Ты не урод. Ты — мой сын». А может быть, всё это время — с первой встречи, с первого спора, с первого совместного чаепития — Кейл просто не позволял себе признаться, что нашёл то, что искал всю жизнь. Отца. Дверь скрипнула. Чхве Хан вернулся с подносом — тарелка супа, ложка, хлеб, и снова чашка ромашкового чая, справа. — Ешьте, — сказал мечник, ставя поднос на столик. Кейл взял ложку правой рукой. Суп был горячим, пах укропом и курицей. Он сделал глоток, потом ещё один. Не чувствуя вкуса, но чувствуя тепло. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Чхве Хан. Он сел напротив, в кресло, которое обычно занимал Эрухабен, и молча смотрел, как Кейл ест. Никто не нарушал тишину. Кейл съел половину тарелки. Не больше. Отодвинул. — Хватит, — сказал он. — Хорошо, — ответил Чхве Хан. Он убрал посуду, поклонился и вышел. Кейл остался один. За окном совсем стемнело. Где-то в саду ухнула сова. «Я справлюсь, — подумал он. — У меня есть папа. У меня есть братья. У меня есть Рон, Бикрос, Чхве Хан, Розалин. У меня есть дети. Это больше, чем у меня было когда-либо». Он закрыл правый глаз и позволил темноте прийти. Но теперь в этой темноте был свет.

***

Ночь. Кейл не спал. Он лежал в кровати, слушая, как тикают часы, как за окном шуршит ветер, как где-то в комнате ниже дышит Эрухабен. Сон не шёл — мысли о письме, о Деруте, о Лили крутились в голове, как белки в колесе. Он подождал ещё час, потом ещё. Потом сел, нащупал босыми ногами тапки и спустился вниз. Кухня встретила его полумраком. Горел только один магический кристалл над раковиной, отбрасывая бледный, молочный свет на столешницу. Пахло хлебом и мятой. И — к удивлению Кейла — ещё кем-то живым. Бикрос сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел в стену. Перед ним стояла пустая чашка. — Вы тоже не спите? — спросил повар, не поворачиваясь. Он, кажется, узнал Кейла по шагам — или по тому, как тот дышал. — У меня бессонница, — ответил Кейл, садясь на табурет справа от Бикроса. — А ты почему? Бикрос усмехнулся — невесело, уголком губ. — Думал о рецепте нового пирога. — Серьёзно? — Кейл поднял правую бровь. — Нет, — Бикрос повернулся к нему. В его глазах — тёмных, спокойных — Кейл увидел то, что сам старательно прятал: усталость. — Думал о вас. — Обо мне? — О том, как вы держитесь. — Бикрос сделал паузу. — Я бы на вашем месте... не знаю. Разнёс бы полдома. — Я уже разнёс, — сказал Кейл. — Внутри. — Это не считается. — Считается. — Кейл посмотрел на свои руки. — Просто вы не видите. Бикрос молча поднялся, подошёл к плите, снял с огня маленький ковшик. Разлил что-то по чашкам — тёмное, пахучее. Поставил одну перед Кейлом. — Пейте, — сказал он. — Тёплое молоко с мёдом. Это поможет уснуть. Кейл взял чашку правой рукой. Фарфор был горячим, почти обжигающим, и он подул на жидкость, прежде чем сделать глоток. — Спасибо, — сказал он. — Вкусно. — Я старался, — ответил Бикрос. Они молчали. Где-то за стеной тикали часы — мерно, успокаивающе, как сердцебиение. Кейл пил молоко маленькими глотками, и тепло разливалось по телу, смывая напряжение. — Бикрос, — позвал он. — М? — Как ты думаешь, люди меняются? Бикрос задумался. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. — Думаю, да, — сказал он. — Но не быстро. — А если человек ударил другого? Дважды? — Кейл не смотрел на него — смотрел на чашку, на остатки молока, на мёд, который остался на дне. — Он может измениться? Повар помолчал. Потом ответил — тихо, но твёрдо: — Может. — Он поднял глаза, и Кейл почувствовал его взгляд. — Но не факт, что заслуживает прощения. — Я не собираюсь прощать, — сказал Кейл. — Я просто хочу забыть. — Забыть сложнее, чем простить, — заметил Бикрос. — Знаю. — Кейл усмехнулся — той кривой, асимметричной усмешкой. — Поэтому я здесь, в три часа ночи, пью молоко с поваром. — Есть и худшие способы провести ночь, — философски заметил Бикрос. — Например, тренироваться с Чхве Ханом в шесть утра. Кейл не выдержал и рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но искренне. — Ты прав, — сказал он. Он допил молоко, поставил чашку на стол. Правый глаз смотрел на пустое дно, на котором осталась только капля. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — Бикрос забрал чашку, поставил в раковину. — Идите спать. — Иду. Кейл поднялся. Сделал шаг к выходу, но на пороге остановился. — Бикрос, — позвал он, не оборачиваясь. — Да? — Ты хороший человек. Бикрос молчал несколько секунд. Потом ответил — спокойно, без ложной скромности: — Я знаю. — Пауза. — Вы тоже. Кейл кивнул и вышел. Бикрос остался сидеть, глядя на пустую чашку, на свет кристалла над раковиной, на тени, которые плясали на стенах. «Странный вы, молодой господин, — подумал он. — Сломанный, но всё ещё светлый». Он поднялся, выключил кристалл и пошёл спать.

***

Кейл лёг в кровать, укрылся одеялом. Правый глаз смотрел в потолок, на резные балки, которые виднелись даже в темноте — смутные, тёмные полосы на сером фоне. — Ты вернулся, — голос Эрухабена раздался от двери. Кейл не слышал, как он вошёл. Не слышал шагов, не слышал, как открылась дверь. Но знал — он здесь. — Не спалось, — ответил Кейл. — Я видел. — Дракон подошёл, сел на край кровати — справа. — Ты спустился на кухню. Бикрос напоил тебя молоком. — Ты следишь за мной? — в голосе Кейла не было обиды — только усталое любопытство. — Я беспокоюсь, — поправил Эрухабен. — Есть разница. Кейл повернул голову к нему. Правый глаз нашёл золотистые волосы, скулы, шрам над бровью. — Папа, — сказал он. — Я не хочу возвращаться. Не хочу видеть Дерута. — И не надо, — ответил Эрухабен. Его рука легла поверх руки Кейла. — Ты никому ничего не должен. — А Лили? — Лили приедет сюда. Или ты встретишься с ней в другом месте. Но не в поместье Хенитьюз. Кейл молчал. Смотрел на их руки — свою, бледную, тонкую, и папину, большую, тёплую, с длинными пальцами. — Ты обещал, что не уйдёшь, — сказал Кейл. — Я обещал, — ответил Эрухабен. — И ты не уйдёшь? — Никогда. Кейл закрыл правый глаз. В темноте было тепло. И спокойно. — Спи, Кейл, — прошептал дракон. — Спокойной ночи, папа, — ответил Кейл.

***

Он проснулся от того, что в комнату проник солнечный свет. Яркий, золотистый — редкий гость в это время года. Обычно осенью небо было серым, тяжёлым, и даже когда солнце пробивалось сквозь тучи, оно казалось бледным, неживым. Но сегодня — сегодня оно было настоящим. Кейл лежал неподвижно, не открывая глаз, и чувствовал, как тепло касается его правой щеки, как лучи скользят по закрытому веку, по шраму, по волосам. В комнате было тихо, только за окном чирикали птицы — не те, что улетают на юг, а зимующие, смелые, которые не боялись холода. Он открыл правый глаз. Мир предстал перед ним чётче, чем вчера — может быть, после молока с мёдом, которое Бикрос дал ему ночью. Может быть, после сна — первого нормального сна за долгое время. А может быть, после того, как пепел от письма осел в камине, и вместе с ним осела какая-то тяжёлая, давящая часть его души. Кейл сел на кровати, опираясь на правую руку. Левая лежала на одеяле, безвольная, но сегодня это не раздражало. Он повернул голову к окну и посмотрел на улицу. Деревья, небо, облака — всё было на месте. Правый глаз различал стволы, ветки, даже отдельные листья, которые ещё не облетели. Не чётко, не идеально — но достаточно, чтобы понять: мир не рухнул. Он всё ещё здесь. — Доброе утро, — сказал он сам себе. Голос был хриплым, спросонья, но в нём не было той глухой, выматывающей усталости, которая преследовала его последние недели. Ответа не было. Но и не нужно было. <Ты сегодня другой, — заметил Плакса. В его голосе звучало удивление.> «Просто выспался», — мысленно ответил Кейл. <Ты не высыпался неделями, — возразил Супер Камень. — Дело не во сне.> <Дело в том, что он отпустил, — тихо сказала Вор. — Письмо. Дерута. Всё это. Не полностью, но достаточно, чтобы дышать.> Кейл не стал спорить. Он откинул одеяло, спустил ноги с кровати. Нащупал тапки — правой ногой, левой, встал. Голова не закружилась. Он сделал шаг, второй, третий — к умывальнику. Вода была холодной, бодрящей. Он плеснул её в лицо, провёл мокрыми пальцами по закрытому левому веку, по шраму. Потом вытерся полотенцем, которое Рон положил на край раковины — с правой стороны, конечно. Оделся — в тёмно-синюю рубашку, в чёрные брюки. Пуговицы застегнул правой рукой, левая помогала, но плохо. Кейл не торопился. У него было время. Он подошёл к зеркалу. Посмотрел на своё отражение правым глазом. Шрам, закрытое веко, бледная кожа — всё на месте. Но что-то изменилось. Не во внешности — в выражении. В том, как он держал голову. — Ничего, — сказал он своему отражению. — Жить буду. И вышел из комнаты.

***

Кейл спускался медленно, держась правой рукой за перила. Левая рука лежала на поясе, не мешая. Каждая ступенька была знакомой — он считал их не потому, что боялся упасть, а потому, что привык. Восемнадцать до поворота, потом ещё двенадцать. Он знал этот дом. Он знал, где скрипнет половица, где перила чуть шатаются, где свет падает ярче. Это знание было утешительным. На втором этаже он остановился, перевёл дыхание. Из столовой доносились голоса — Рон разливал чай, Бикрос что-то говорил о хлебе, Розалин смеялась. Детские голоса — Раон, Он, Хонг — перебивали друг друга. И голос Эрухабена — низкий, спокойный, как шорох древних скал. «Папа там», — подумал Кейл, и от этой мысли стало теплее. Он сделал последний шаг и вошёл в столовую. В столовой уже собрались все. Рон стоял у стены, держа в руках чайник. Бикрос сидел на своём месте у окна — сегодня он не прятался на кухне. Чхве Хан, как всегда, с мечом на поясе, но плечи его были расслаблены. Розалин сжимала в руках кружку с кофе и улыбалась — той самой улыбкой, которая появлялась, когда она видела, что всё налаживается. Дети — Раон на спинке стула, Он и Хонг на диване — притихли, когда Кейл вошёл. Все смотрели на него. Не с жалостью, не с беспокойством — с надеждой. — Доброе утро, — сказал Кейл, садясь на своё место — справа. — Доброе утро, — ответили хором. Даже дети — даже Раон, который обычно забывал поздороваться. Рон поставил перед ним тарелку с овсянкой — с правой стороны, конечно. — Сегодня яблочная, — сказал он. — С корицей. — Спасибо, Рон, — Кейл взял ложку правой рукой. Он ел медленно, но с аппетитом. Впервые за много дней. Овсянка была горячей, сладкой, и корица щипала язык. Правый глаз видел тарелку нечётко, но рука знала, куда вести ложку. Он не промахивался. — Человек, — позвал Раон. Он сидел на правом плече Кейла — тихо, почти незаметно. Кейл не слышал, когда он прилетел, но чувствовал тепло маленького тела. — Ты сегодня улыбаешься. Кейл замер. Ложка застыла в воздухе. — Да? — спросил он. — Немножко, — сказал дракончик, заглядывая ему в лицо. — Но улыбаешься. Кейл не знал, что улыбается. Не чувствовал этого. Но если Раон говорит — значит, правда. — Наверное, потому что солнце, — ответил он. — Солнце всегда есть, — серьёзно сказал Раон. — Ты просто его не замечал. Кейл погладил его по голове. Чешуя была гладкой, тёплой, и под пальцами пробегала лёгкая вибрация — дракон мурлыкал. — Может быть, — сказал Кейл. Он доел овсянку, выпил чай — ромашковый, с мёдом, — и поставил чашку на блюдце. Рон убрал тарелку, и его рука чуть задержалась на плече Кейла — легонько, почти незаметно. Кейл не отстранился. — Выходит, ты сегодня не объелся, — заметил Бикрос из-за стола. — Я экономлю силы, — ответил Кейл. — Для яблочного пирога. Бикрос усмехнулся. — Тогда я замешу тесто. Приходи через час. — Договорились. Кейл поднялся. Поправил воротник рубашки — правой рукой, не глядя. И вышел на террасу. Свет от искусственного солнца светил ярко, и его лучи золотили каменные перила. Ветер был свежим, но не холодным — каким-то прозрачным, чистым, как горный воздух. Кейл опёрся на перила, подставил лицо солнцу. Правый глаз щурился, но не закрывался — он ловил свет, учился видеть заново. В саду смеялись Он и Хонг — они гонялись за белкой, которая утащила у них печенье. Раон носился над их головами, выкрикивая советы. Кейл слышал их голоса, и это было почти музыкально. Он стоял у перил, глядя на этот маленький мир — на сад, на детей, на небо, которое стало чуть голубее, чем вчера. Правый глаз видел размытые пятна, но Кейл знал, что там: кусты, дорожка, скамейка, фонтан. Он знал этот сад. Он знал этот дом. Он знал людей, которые были внутри. И чувствовал, как что-то внутри него — тяжёлое, тёмное, мешавшее дышать, — понемногу отпускает. Не исчезло. Не рассосалось. Просто стало чуть легче. Как будто кто-то открыл форточку в душной комнате. <Как ты? — спросил Плакса.> «Живу», — ответил Кейл. <Этого достаточно, — сказал Супер Камень. — Пока — достаточно.> Кейл услышал шаги за спиной. Тяжёлые, уверенные, но неспешные. Эрухабен. — Не замёрз? — спросил дракон, вставая рядом. — Нет, — ответил Кейл. — Свет греет. — Он всегда греет, — заметил Эрухабен. — Ты просто раньше не замечал. Кейл повернул голову к нему — правым боком. Правый глаз нашёл золотистые волосы, резкие скулы, шрам над бровью. Улыбку. Тёплую, открытую, как это солнце. Он не обнял его — Кейл не любил объятия при всех. Но встал рядом, плечом к плечу, и Кейл почувствовал его тепло. — Я справлюсь, — сказал Кейл. — Я знаю, — ответил Эрухабен. — Ты уже справляешься. В саду смеялись дети. Где-то на кухне Бикрос замешивал тесто. Рон разливал чай. Кейл смотрел на мир правым глазом и чувствовал, как сердце бьётся ровно, спокойно. Впервые за долгое время. «Может, — подумал он, — я действительно справлюсь». Он не знал, что будет завтра. Не знал, вернётся ли темнота, не знал, сможет ли когда-нибудь смотреть на детей Хенитьюз без боли. Не знал, как сложатся их отношения с Виолан, с Басеном, с Лили. Не знал, увидит ли Дерута снова. Но сегодня — сегодня он дышал. И этого было достаточно.