Осколки света

«Возвращаются не туда, где родился, а туда, где тебя помнят. Я остался там, где моё имя ещё произносят не с болью, а с надеждой.»

Эрих Мария Ремарк

Прошло полгода. Полгода с того дня, как бутылка разбилась о голову Кейла, отняв у него левый глаз навсегда. Полгода адаптации, тренировок, маленьких побед и тяжёлых ночей. Полгода, за которые он научился жить заново. Вилла Супер Камень изменилась. Не внешне — стены остались теми же, массивными, каменными, хранящими тепло веков. Сад цвёл по-прежнему, и осенью в нём пахло мокрыми листьями и последними розами. Бикрос всё так же колдовал на кухне, а по утрам из открытых окон тянуло свежей выпечкой и корицей. Изменилась атмосфера. Стала тише, что ли. Осторожнее. Люди здесь научились говорить негромко, двигаться без резких движений, ставить вещи с правой стороны. Рон больше не оставлял на столе предметы слева — это вошло в привычку так же естественно, как утренний чай. Чхве Хан, входя в комнату, всегда обходил Кейла с правой стороны, чтобы тот мог его видеть. Дети перестали садиться на левое плечо Кейла — не потому, что им запретили, а потому, что сами поняли: так ему удобнее. Никто не жаловался. Это стало новой нормой. Своей, особенной, как шрам на лице Кейла — часть их общей истории, которую не вычеркнуть и не забыть.

***

Кейл проснулся затемно, как обычно. За окном ещё не рассвело, и комната была наполнена густым, синим полумраком, в котором предметы теряли чёткость, превращаясь в тени. Правый глаз открылся сразу — зрение сегодня было почти идеальным, чётким, без привычной пелены. Он видел каждую резную балку на потолке, каждую трещинку на штукатурке, отсвет догорающих углей в камине. Левая половина мира по-прежнему отсутствовала. Не было там ни потолка, ни стен, ни света — просто ничего. Пустота, которую невозможно описать словами. Но Кейл уже не замечал этого. Темнота стала частью его, как дыхание, как сердцебиение. Она не пугала, не давила — просто была. Как фон, как тишина между нотами. Он сел на кровати, потянулся. Тело ныло — приятно, глубоко, как после хорошей работы. Вчерашняя тренировка с Чхве Ханом была тяжёлой: мечник не щадил ни его, ни себя. Кейл снова учился уклоняться от ударов слева, поворачиваясь всем корпусом, и сегодня мышцы отзывались тупой, ноющей болью. Но это была хорошая боль. Живая. Она напоминала ему о том, что он всё ещё здесь, всё ещё может сражаться, всё ещё не сдался. — Доброе утро, — сказал он в пустоту. Голос его был хриплым, спросонья, но в нём не было той глухой, выматывающей усталости, что преследовала его первые месяцы. Он говорил не для кого-то — для себя. Просто чтобы услышать звук своего голоса в утренней тишине. Никто не ответил. Эрухабен последние недели спал в своей комнате — Кейл настоял, сказав, что больше не нуждается в ночной сиделке. Дракон не спорил, но Кейл знал: он всё равно просыпается несколько раз за ночь и прислушивается. На всякий случай. Слышит ли он дыхание Кейла? Считает ли вдохи, чтобы убедиться, что тот жив? Кейл не спрашивал. Но иногда, глубокой ночью, он слышал, как скрипят половицы в коридоре — Эрухабен ходил перед сном, проверяя, всё ли в порядке. «Папа», — подумал Кейл, и от этой мысли стало теплее. Он всё ещё не привык произносить это слово вслух, но в мыслях — да. В мыслях Эрухабен давно стал ему отцом. Он встал, умылся холодной водой — так бодрее. Вода лилась из крана прозрачная, ледяная, и он плескал её в лицо, чувствуя, как сон окончательно отступает. Правый глаз слезился от холода, но это было даже приятно. Он вытерся полотенцем, которое Рон повесил на крючок справа от раковины — теперь всё в его комнате было организовано так, чтобы он мог найти вещи на ощупь или правым глазом. Оделся он быстро — тёмно-синяя рубашка, чёрные брюки. Пуговицы застёгивал правой рукой, левая помогала, но неловко. Он не торопился. Повязку он больше не носил. Шрам на левой стороне лица — багровый, неровный, тянущийся от виска до скулы, через бровь и под глаз — был открыт всем. И Кейл перестал его стесняться. «Это моё лицо, — думал он, глядя в зеркало. Правый глаз смотрел на отражение спокойно, без боли. — Другого не будет. И это нормально». Он провёл пальцами по шраму — шершавому, чуть выпуклому, тёплому. Кожа под пальцами была живой. — Привык, — сказал он своему отражению. — Привык. Он вышел из комнаты и спустился вниз.

***

В столовой уже горел свет. Кристаллы в стенах отбрасывали мягкое, золотистое сияние, и тени от стульев лежали на полу длинными, ровными полосами. Пахло свежезаваренным чаем и корицей — Рон, должно быть, встал ещё затемно, чтобы успеть приготовить завтрак. Дворецкий стоял у буфета, разливая чай по чашкам. Он не обернулся, когда Кейл вошёл, но его рука чуть замерла на секунду. — Доброе утро, молодой господин, — сказал Рон. Голос его был ровным, спокойным, но в нём звучала та тихая, почти незаметная теплота, которую Кейл научился узнавать. — Доброе утро, Рон. — Кейл сел на своё место — справа. — Ты сегодня рано. — Мне не спалось, — ответил дворецкий, поворачиваясь. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, а может быть, одобрение. — Решил приготовить завтрак. — Помочь? Рон замер. Его рука с чайником застыла в воздухе. Кейл редко предлагал помощь — не потому, что не хотел, а потому, что боялся быть неловким, обузой. Но сегодня ему захотелось. Просто так. Чтобы быть полезным. — Если хотите, — сказал Рон после секундной паузы. — Нарежьте хлеб. Кейл подошёл к разделочной доске. Взял нож — правой рукой, левую положил на буханку, чтобы придерживать. Хлеб был свежим, с хрустящей корочкой, и пах дрожжами и мукой. Пальцы чувствовали текстуру — шершавая корка, мягкий мякиш. Он начал резать. Аккуратно, не спеша. Ломтики получались неровными — где-то толще, где-то тоньше, — но Кейл не расстраивался. Он смотрел на них правым глазом и видел, что они становятся всё ровнее с каждым разом. — Не слишком тонко, — заметил Рон, глядя на результат. — Но для первого раза — хорошо. — Я тренировался, — ответил Кейл, откладывая нож. — Бикрос учил меня резать овощи. — И как успехи? — Рон взял тарелку с нарезанным хлебом, поставил на стол. — Пальцы пока на месте, — усмехнулся Кейл. Рон усмехнулся в ответ — той самой своей полуулыбкой, которую Кейл научился ценить. Не широкой, не открытой, а едва заметной, но такой настоящей. — Это уже прогресс, — сказал дворецкий. Они вместе накрыли на стол. Кейл расставлял тарелки — проверяя каждую правым глазом, поворачивая их так, чтобы рисунок был виден. Он уже не промахивался. Руки запомнили, где должно стоять блюдо, где чашка, где ложка. Это было маленькое, почти незаметное достижение, но для него — целая победа. За столом собрались все. Чхве Хан пришёл заспанный, с растрёпанными волосами, но с мечом на поясе — он никогда не расставался с оружием, даже за завтраком. Сел справа от Кейла, чтобы тот мог его видеть. Розалин появилась в халате — шёлковом, персиковом, — с растрёпанными волосами и кружкой кофе в руке. Она работала всю ночь над новым заклинанием и только что закончила. Глаза у неё слипались, но она улыбалась. Бикрос принёс свежие булочки — только что из печи, с хрустящей корочкой и тающим внутри маслом. Поставил их на стол, сел на своё место у окна. Дети — Раон, Он и Хонг — влетели в столовую с криками, гоняясь друг за другом. Раон носился под потолком, Он и Хонг бежали по полу, и их топот заглушал все звуки. Но увидев, что Кейл уже за столом, они тут же утихомирились. Раон приземлился на спинку стула рядом с Кейлом — справа, конечно. Он и Хонг сели на диван, прижавшись друг к другу. Эрухабен пришёл последним. Он вошёл бесшумно, как всегда, и Кейл узнал его по запаху — древний камень, гроза, корица. Дракон сел на своё место — напротив Кейла, чтобы тот мог его видеть. В его золотистых глазах — таких древних, таких усталых — отражался свет кристаллов. — Ты хорошо спал? — спросил он. — Лучше, чем раньше, — ответил Кейл. Это было правдой. Он спал спокойно, без кошмаров, и проснулся отдохнувшим. — А ты? — Я всегда сплю хорошо, — ответил Эрухабен. — Врёшь. — Немного. Они обменялись короткими улыбками, и это стало привычкой. Такая маленькая, тёплая игра — дракон притворялся, что не нуждается в сне, а Кейл делал вид, что верит. — Пахнет булочками, — заметил Раон, облизываясь. — Бикрос постарался, — сказал Кейл, беря одну булочку с тарелки — правой рукой, не глядя. — Я всегда стараюсь, — ответил повар. — Просто вы не всегда замечаете. — Замечаю, — ответил Кейл. Он отломил кусочек булочки, положил в рот. Мягкая, тёплая, с маслом. Вкус детства, которого у него не было. Но он научился ценить то, что есть. — Сегодня яблочная овсянка, — сказал Рон, ставя перед ним тарелку. — С корицей. — Спасибо, Рон. Кейл взял ложку. Правый глаз видел тарелку размыто, но рука вела ложку уверенно. Он ел медленно, смакуя, и чувствовал, как тепло разливается по телу. За окном вставало солнце.

***

Свет от все того же солнца светил уже достаточно светло и ярко, чтобы залить террасу тёплым, золотистым светом, но ветер оставался свежим — весенним, пахнущим талой землёй и первыми почками. Кейл вышел на террасу, опёрся о каменные перила. Камень был ещё прохладным после ночи, и Кейл чувствовал эту прохладу ладонями — правой, левая лежала поверх, почти не участвуя. Сад цвёл. Первые весенние цветы пробивались сквозь прошлогоднюю листву — жёлтые головки мать-и-мачехи, белые звёздочки подснежников, розовые бутоны, которые Кейл не мог разобрать точно, но догадывался — наверное, примулы. Правый глаз видел их как размытые, яркие пятна на зелёном фоне, и этого было достаточно. Он знал, что они красивые. Он помнил, как выглядели цветы раньше — чёткими, живыми, настоящими. Теперь они были как акварель, размытая дождём. Но он всё равно их видел. И это было чудом. — Человек! — Раон приземлился на его правое плечо. Маленькие коготки вцепились в ткань рубашки, и Кейл почувствовал, как тепло маленького тела просачивается сквозь лён. — Ты сегодня куда-то идёшь? — Нет, — ответил Кейл, не поворачивая головы. Правый глаз продолжал смотреть на сад. — А что? — Ничего. — Раон наклонил голову, и Кейл почувствовал, как его чешуя коснулась щеки. — Просто ты стоишь и смотришь. Как будто ждёшь кого-то. Кейл задумался. Ждёт ли он кого-то? Может быть, письма от Лили? Может быть, вестей от Виолан? Может быть, просто — перемен, которые приносит весна? Он не знал. Но в словах дракончика было что-то правильное. — Может, и жду, — сказал Кейл, поднимая руку, чтобы погладить Раона по голове. Чешуя была гладкой, прохладной, и под пальцами пробегала лёгкая вибрация — дракон мурлыкал. — Сам не знаю. — Странный ты, — сказал дракончик и, взмахнув крыльями, улетел догонять Хонга. Они носились по саду, и их смех разносился далеко вокруг. Кейл остался один. Он закрыл правый глаз, и мир погрузился в полную темноту. Но теперь в этой темноте не было страха. Только тишина. Только покой. Только ветер, который трепал его волосы, и запах цветов, который напоминал о том, что жизнь продолжается. Он привык к темноте. Она стала частью его, как шрам, как закрытое веко, как память о боли, которая больше не острая, а глухая, далёкая. — Не замёрз? — раздался голос Эрухабена. Кейл не вздрогнул. Он давно научился узнавать дракона по мане — по тому, как она текла в воздухе, тёплая, золотистая, как растопленный мёд. По тому, как менялось давление, когда он подходил. По запаху древнего камня и грозы. — Нет, — ответил Кейл, открывая правый глаз. — Ты идёшь, как всегда, бесшумно, но я чувствую твою ману. — Ты научился это чувствовать? — Эрухабен встал рядом, опёршись о перила локтями. Его профиль — резкий, благородный, с золотистыми волосами, которые ветер сбивал на одну сторону, — был чётким, как никогда. Правый глаз Кейла видел его хорошо. — Пришлось, — ответил Кейл. — Когда не видишь — начинаешь пользоваться другими органами чувств. — Ты изменился, — сказал дракон. Кейл повернулся к нему — всем корпусом, плавно, без напряжения. — Стал лучше или хуже? — спросил он. — По-другому, — ответил Эрухабен. В его золотистых глазах — таких древних, таких усталых — Кейл увидел то, что не мог назвать. Гордость? Облегчение? Любовь? — Ты стал спокойнее. Раньше в тебе всегда была какая-то... напряжённость. Как будто ты ждал удара. Теперь ты просто... живёшь. Кейл усмехнулся — той кривой, асимметричной усмешкой, которая стала его новой маской. Но теперь в этой усмешке не было горечи. — Наверное, потому что худшее уже случилось, — сказал он. — Что может быть страшнее, чем потерять глаз? Смерть? Я уже почти умирал. Потерять близких? Я их почти не имел. Остаться одному? Я всегда был один. Он замолчал. В саду смеялись дети. Где-то на кухне Бикрос гремел кастрюлями. Рон, наверное, разливал чай. Обычная, мирная жизнь, которая когда-то казалась ему недостижимой. — А теперь? — спросил Эрухабен. Кейл посмотрел на сад — правым глазом, на размытые пятна цветов, на зелёные силуэты деревьев, на голубое небо, которое сегодня было особенно чистым. — Теперь я не один, — сказал он. — Это странное чувство. Иногда я просыпаюсь и думаю — не снится ли мне всё это? Эта вилла, ты, дети, завтраки, Рон с его чаем... Может быть, я всё ещё в коме, и это просто красивый сон. — А если так? — Эрухабен повернулся к нему. — Тогда я не хочу просыпаться. Эрухабен молчал несколько секунд. Ветер трепал его волосы, и Кейл видел, как золотистые пряди падают на лоб. Дракон смотрел на сад, но Кейл знал — он видит не цветы, не небо, а то, что было внутри него самого. — Это не сон, — сказал Эрухабен. — Откуда ты знаешь? — спросил Кейл. — Потому что во сне не бывает так больно, — ответил дракон. Кейл смотрел на него долго, слишком долго. Правый глаз не отрывался от лица Эрухабена — от шрама над бровью, от морщинок у глаз, от той тёплой, живой улыбки, которая появлялась только для него. — Тоже верно, — сказал Кейл. Он закрыл правый глаз, и темнота снова стала полной. Но теперь в этой темноте не было ни страха, ни боли, ни сожалений. Только тишина, в которой он слышал дыхание дракона, смех детей, шорох ветра. И своё сердце, которое билось ровно, спокойно, впервые за долгое время. Рука дракона легла поверх руки Кейла — правой, тёплой, живой. Кейл открыл глаз. — Идём в дом, — сказал Эрухабен. — Холодает. — Холодает, — согласился Кейл. — Идём. Они вошли в столовую, и дверь закрылась за ними, отрезая холодный ветер и серое небо. Внутри было тепло.

***

Кейл сидел в кресле у окна, читая книгу. Не в том, старом, продавленном кресле, в котором он провёл столько бессонных ночей после травмы, а в новом, которое Рон поставил сюда месяц назад — широком, удобном, с высокой спинкой, откидывающейся назад. Правый глаз скользил по строчкам: шрифт был крупным, страницы лежали ровно — с правой стороны. Розалин сделала для него несколько томов в таком формате, и он был благодарен. Пальцы не путались, не искали текст на ощупь. Он просто читал — медленно, но с удовольствием. Как раньше. За окном светило солнце — то самое, редкое весеннее солнце, которое грело уже по-настоящему, но ещё не жгло. В саду щебетали птицы, и их голоса вплетались в тишину библиотеки, не нарушая её, а дополняя. Пахло старыми книгами, воском и почему-то яблоками — Бикрос, наверное, снова пёк пирог. Кейл читал и не думал ни о чём важном. Обычная книга, обычный день. Он уже почти забыл, каково это — просто жить, не ожидая удара, не вздрагивая от каждого шороха. Почти. — Кейл-ним, — голос Чхве Хана прозвучал из дверного проёма. Кейл поднял правый глаз. Мечник стоял на пороге, положив руку на эфес меча — привычный жест, который означал, что он пришёл с новостями. Но в его голосе не было тревоги. Странно. — К вам пришли, — сказал Чхве Хан. Кейл положил книгу на колени, не закрывая — заложил страницу пальцем. — Кто? — спросил он. — Мадам Виолан, — ответил мечник. — И дети. Книга выпала из рук. Тяжёлый том с глухим стуком ударился о паркет, и Кейл не сразу нагнулся, чтобы поднять. Правый глаз застыл, глядя на Чхве Хана. — Он с ними? — спросил он. Голос его был ровным, но внутри, где-то под рёбрами, что-то сжалось. — Нет, — быстро ответил Чхве Хан, и в его голосе Кейл услышёл облегчение. — Только мадам, Басен и Лили. Кейл выдохнул. Медленно, глубоко, как учил его Эрухабен — когда темнота наваливалась, и нужно было не паниковать, а дышать. — Пусть заходят, — сказал он. Он встал. Провёл рукой по рубашке — правой, чтобы разгладить складки. Потом поднял руку к лицу, коснулся шрама — нервный жест, от которого он не мог избавиться. Кончики пальцев скользнули по неровной, багровой полосе, по закрытому веку. Всё на месте. Всё как всегда. «Они пришли, — подумал он. — Не он. Они. Это важно». Он сел обратно, но не в кресло — в кресле он сидел бы к ним спиной или боком. Он пересел на диван — широкий, с мягкими подушками, стоящий лицом к двери. С правого края, конечно. — Рон, — сказал он негромко. — Чай, пожалуйста. И что-нибудь к чаю. Рон, который уже стоял в дверях, кивнул и бесшумно исчез. Кейл не слышал, как он вошёл, но знал, что дворецкий всегда рядом, когда нужен. Они пришли не с пустыми руками. Лили — вся в розовом, с двумя косичками, на концах которых белели бантики, — держала корзину с цветами. Букет был огромным, почти с неё ростом, и девочка шла, переваливаясь, прижимая корзину к груди. Басен нёс свёрток, перевязанный бечёвкой — похоже, домашнюю выпечку, судя по запаху корицы, который просочился в библиотеку раньше, чем они переступили порог. Виолан шла первой. Высокая, прямая, как струна, в тёмно-зелёном платье с высоким воротником. Волосы собраны в пучок, ни одной выбившейся пряди. В руках — ничего, только маленькая сумочка на тонком ремешке. Но в глазах — тревога. Та самая, которую Кейл научился узнавать у матерей, когда они приходили к больным детям. — Кейл, — сказала она, останавливаясь в нескольких шагах от дивана. — Мы не предупредили. Прости. — Ничего, — ответил Кейл. Правый глаз смотрел на неё — на морщины у глаз, на сжатые губы, на то, как она перебирает пальцами край сумочки. — Я рад вас видеть. Он говорил правду. В груди что-то сжалось — не больно, а щемяще, как перед встречей с теми, кого давно не видел и скучал, но боялся себе в этом признаться. — Орабони! Лили сорвалась с места, как маленький ураган. Корзина с цветами чуть не выпала из её рук, но она удержала, и букет закачался, осыпая пол лепестками. Девочка повисла у него на шее — не с левой стороны, как раньше, а спереди. Кто-то научил её. Может быть, Виолан. Может быть, Басен. А может быть, она сама поняла. — Лили, — Кейл обнял её правой рукой. Левая осталась на подлокотнике, но он чувствовал тепло её тела через рубашку. — Ты выросла. — Немножко, — она отстранилась, заглядывая ему в лицо. Её голубые глаза — живые, тёплые — задержались на шраме. Не испуганно, а изучающе. Как будто она разглядывала новую карту на стене. — Орабони, тебе больно? — спросила она. — Уже нет, — ответил Кейл. — А глазик... он когда-нибудь откроется? Кейл покачал головой — медленно, не отрывая от неё взгляда. — Нет, — сказал он. — Но мне хватает одного. Лили кивнула. Серьёзно, как взрослая. Потом снова обняла его — крепко, по-детски, всем телом. — Ты всё равно красивый, — прошептала она ему в плечо. Кейл не ответил. Только погладил её по спине. Басен подошёл медленнее. Шаг его был твёрдым, но он чуть замедлялся, когда проходил мимо кресел — будто ждал, что Кейл скажет «стой». Кейл не сказал. Басен остановился в шаге от дивана, опустив глаза. Он выглядел старше. Серьёзнее. Плечи расправлены, подбородок поднят. Но в глазах — темнота, которую Кейл узнавал: усталость, вина, бессонница. Недели, месяцы, прожитые в напряжении. — Хён, — сказал он. Голос его был твёрдым, но в нём слышалась та лёгкая хрипотца, которая появляется, когда долго молчишь. — Басен, — Кейл посмотрел на него правым глазом. — Ты хорошо выглядишь. — Ты — нет, — ответил мальчик. И тут же сжал губы, будто пожалел о сказанном. — Прости. Я не должен был... — Не надо, — перебил Кейл. — Ты не виноват. Ни в чём. — Но я мог остановить его. — Басен поднял голову, и в его глазах Кейл увидел слёзы — не пролитые, но готовые пролиться. — В прошлый раз. — Он был не в себе. Ты — ребёнок. — Кейл наклонился вперёд, сокращая расстояние. — Что ты мог сделать? — Хотя бы попытаться. — Ты пытался. — Кейл взял его за правую руку. Пальцы Басена были тёплыми, живыми, сбитыми — тренировки, меч, мозоли. — Я помню. Ты кричал. Ты пытался его остановить. Этого достаточно. Басен опустил голову. Его плечи дрожали — мелко, почти незаметно, но Кейл чувствовал эту дрожь через руку. — Иди сюда, — сказал он и потянул мальчика к себе. Басен уткнулся ему в плечо. Не плакал — просто стоял, вдыхая знакомый запах. Лаванда, ромашка, что-то ещё — тот самый чай, который Рон заваривал каждое утро. Виолан смотрела на них, прижав ладонь ко рту. Её глаза блестели, но она не плакала. Только смотрела — и, наверное, считала это маленьким чудом. — Садитесь, — сказал Кейл, кивнув на диван напротив. — Чай будет через минуту. Рон уже вносил поднос. Они пили чай и говорили ни о чём. Лили рассказывала о своих тренировках — как её учитель фехтования хвалил её за успехи, как она почти научилась отражать удар слева. «Почти» — это важное слово, она его выделяла голосом, и Кейл улыбался. Басен говорил о школе — о скучных уроках этикета, о том, как он ненавидит танцы, и как мама заставляет его учиться, потому что «герцог должен уметь танцевать». «Герцог — не я», — добавил он с вызовом, но Виолан только покачала головой. Виолан рассказывала о делах на территории — о сборе урожая, о торговле с соседями, о том, как ей помогают старые друзья, которые знали ещё её мужа... Она запнулась на слове «муж», но быстро взяла себя в руки. Никто не упоминал Дерута. Это было негласное правило, которое все соблюдали. Даже Лили — особенно Лили — говорила об отце только в прошедшем времени: «папа говорил», «папа любил». Кейл не исправлял. Не хотел знать, правда ли Дерут жив для них. — Кейл, — Виолан отставила чашку. Фарфор звякнул о блюдце, и этот звук нарушил тишину, которая опустилась на комнату после того, как Лили закончила свой рассказ. — Я хотела спросить... ты не приедешь на день рождения Лили? Ей исполняется десять. Кейл молчал. Правый глаз смотрел на свои руки — на чашку, которую он держал, на пар, поднимающийся над чаем. — Я подумаю, — ответил он. Не «да», не «нет». Правда. — Пожалуйста, — Лили посмотрела на него большими голубыми глазами — теми самыми, которые умели убеждать даже самых упрямых. — Без тебя будет невесело. Кейл смотрел на неё. На косички, на бантики, на веснушки, которые проступили на носу. На то, как она сжимает край своего платья, боясь, что он откажется. — Я приеду, — сказал он. — Обещаю. Лили просияла. Басен облегчённо выдохнул. Виолан улыбнулась — впервые за долгое время. Не той дежурной улыбкой, которую надевают для гостей, а настоящей, тёплой, со слезами на глазах. Кейл отпил чай. Правый глаз смотрел на огонь в камине. «Я приеду, — повторил он про себя. — Не в поместье. Не туда, где он. Но к Лили. К Лили — обязательно». Он знал, что Эрухабен будет рядом. Что Чхве Хан поедет с ним. Что Рон приготовит чай и будет ждать. Что он не один. — На день рождения, — сказал он, ставя чашку, — я хочу яблочный пирог. — Бикрос испечёт? — спросила Лили. — Бикрос научит меня, — ответил Кейл. — Я сам испеку. Лили захлопала в ладоши. Басен улыбнулся — в первый раз за этот визит. А Виолан… Виолан просто смотрела на них — на своих детей, на Кейла, — и, наверное, думала о том, что даже после всего можно начать сначала. Не с чистого листа. С того, который есть. С шрамами, с болью, с памятью. Но начать.

***

Карета стояла у начала леса — та самая, старая, с гербом Хенитьюз на дверцах, который поблёскивал в лучах заходящего солнца. Лошади перебирали копытами, выдыхая облачка пара в прохладный весенний воздух. Небо на западе горело багровым и золотым, окрашивая стены виллы в тёплые, почти ласковые тона. Кейл стоял на крыльце, опершись правой рукой на перила. Левая рука лежала на поясе — безвольно, почти забыто. Правый глаз следил за тем, как Виолан и дети садятся в карету, как кучер поправляет упряжь, как Лили, прежде чем скрыться внутри, оборачивается и машет ему. — Орабони! — крикнула она, высунувшись из окна. Её голос звенел, как колокольчик, и Кейл невольно улыбнулся — той кривой, асимметричной улыбкой, которую она уже не замечала. — Ты точно приедешь? — Точно, — ответил он. — Поклянись! — потребовала девочка. Кейл поднял правую руку — не в шутку, а серьёзно, как когда-то на поле боя, давая клятву. — Клянусь, — сказал он. Лили просияла, и её лицо, освещённое закатным солнцем, показалось Кейлу самым прекрасным, что он видел за последние полгода. Она скрылась внутри, и дверца кареты захлопнулась. Кейл стоял, глядя вслед, пока повозка не скрылась за поворотом, пока стук копыт не затих вдали. В саду стало тихо. Только ветер шуршал прошлогодней листвой да где-то вдалеке кричала птица. — Ты действительно поедешь? — голос Эрухабена раздался за спиной. Кейл не обернулся. Он смотрел туда, где только что исчезла карета, и чувствовал, как что-то тёплое и щемящее разливается в груди. Не боль — что-то другое. Надежду. — Да, — ответил он. — Не боишься? — Чего? — Кейл наконец повернулся к дракону. Правый глаз нашел золотистые волосы, резкие скулы, шрам над бровью. — Что он вернётся? Его там не будет. Виолан сказала. — Не его. — Эрухабен шагнул ближе, и Кейл почувствовал тепло, исходящее от его тела. — Своих чувств. Кейл помолчал. Правый глаз опустился на свои руки — правую, лежащую на перилах, и левую, по-прежнему безвольную. На шрамы, на морщины, на всё, что он приобрёл за эти годы. — Я устал бояться, — сказал он. Голос его был твёрдым, спокойным. — Бояться темноты, бояться боли, бояться людей. Это отнимает слишком много сил. Я хочу просто... жить. — Тогда живи, — дракон кивнул. — Я буду рядом. — Знаю. — Кейл посмотрел на звёзды, которые уже зажглись на востоке. — Поэтому и еду. Он повернулся и пошёл в дом. Эрухабен — следом.

***

Кейл любил эту крышу. Не за вид — вид он видел плохо, правым глазом, да и то не всегда. За ощущение. За то, как ветер трепал волосы, как звёзды казались ближе, как тишина становилась густой и уютной, как в старом пледе. Он сидел на коньке крыши, поджав ноги, и смотрел вверх. Правым глазом. Левая половина неба была тёмной, пустой, но он знал — звёзды там тоже есть. Он помнил их по прошлой жизни, по той, другой, где они были ярче и ближе. Или ему только казалось. Он уже не мог разобрать, где правда, а где вымысел. Память стиралась, как старые чернила на солнце. Эрухабен сидел рядом — на расстоянии вытянутой руки, не прижимаясь, но так, чтобы Кейл чувствовал его тепло. Дракон не смотрел на звёзды — он смотрел на Кейла. — Ты когда-нибудь хотел вернуться в свой мир? — спросил он. Кейл не ответил сразу. Правый глаз продолжал скользить по звёздам, по тёмным провалам между ними, по Млечному Пути, который виделся размытой, туманной полосой. — Каждый день, — наконец сказал он. Голос его был тихим, почти шёпотом, но в тишине ночи прозвучал отчётливо. — Не потому, что мне здесь плохо. А потому что там меня никто не ждал. — Он повернулся к дракону. — А здесь... здесь я нашёл тех, кто ждёт. — И ты остался, — Эрухабен не спрашивал — утверждал. — Да. — Кейл усмехнулся — той кривой, асимметричной усмешкой. — Странно, да? В моём мире я всегда был один. Здесь — постоянно окружён. Иногда я задыхаюсь от этого. Но если представить, что их не станет... я задыхаюсь ещё сильнее. Эрухабен молчал. Потом взял его руку — правую, конечно, ту, которая лежала на колене, — и сжал в своих ладонях. Пальцы дракона были тёплыми, сухими, с длинными мозолистыми пальцами — от книг, от магии, от столетий, прожитых в одиночестве. — Ты не один, — сказал он. — Знаю, — ответил Кейл. — И не будешь. — Знаю. — Тогда зачем ты это говоришь? — спросил Эрухабен. В его голосе не было раздражения — только любопытство. — Чтобы вы тоже знали. — Кейл повернулся к нему всем корпусом. Правый глаз смотрел прямо, и в нём отражались звёзды — маленькие, далёкие, холодные. — Я здесь. Я не уйду. Даже если вы прогоните. — Мы не прогоним, — ответил дракон. — Я знаю. Они сидели на крыше, глядя на ночное небо, и молчали. В тишине было больше смысла, чем в любых словах. Ветер стих, и звёзды казались ярче. Где-то в саду ухнула сова, и Кейл вздрогнул — не от страха, а от неожиданности. — Папа, — позвал он. — М? — дракон не смотрел на него — смотрел на звёзды. — Спасибо, что ты есть. Эрухабен повернул голову. В его золотистых глазах — таких древних, таких усталых — отражался свет далёких солнц. — Я тоже благодарен, — сказал он. — Что ты есть. Кейл усмехнулся. — Даже с одним глазом? — Даже без глаз, — ответил дракон. Кейл сжал его руку — правую, ту, что лежала в ладонях отца, — и посмотрел на звёзды. Правым глазом. Но этого было достаточно.

***

Они сидели так ещё долго — может быть, час, может быть, два. Кейл не считал время. Правый глаз устал, и он закрыл его, погружаясь в темноту. Но теперь в этой темноте не было страха. Только звёзды — те, что он помнил, и те, что видел сейчас. Они смешивались в одну бесконечную, мерцающую реку. — Я скучаю по своему миру, — сказал Кейл вдруг. Голос его был тихим, почти сонным. — Не потому, что он был лучше. Он был другим. Моим. Я знал его, как свои пять пальцев. А здесь... здесь я до сих пор учусь. — Учиться всю жизнь — нормально, — ответил Эрухабен. — Даже для реинкарнатора? — Даже для него. Кейл открыл правый глаз. Звёзды были на месте. — Я иногда думаю, — сказал он, — а что, если бы я не попал сюда? Что, если бы сделка не состоялась? Возможно через какое-то время я бы умер там. А Кейл Хенитьюз — был бы жив тут. И никто бы не узнал. — Но сделка состоялась, — сказал Эрухабен. — Да. — Кейл повернулся к нему. — И теперь у меня есть вы. Есть папа. Есть Рон, Бикрос, Чхве Хан, Розалин, дети. Есть Лили, Басен, Виолан. И даже Дерут — где-то там, далеко, но есть. — Ты простил его? — спросил дракон. — Нет, — ответил Кейл. — Не простил. И не забуду. Но я перестал думать о нём каждый день. Это уже прогресс. Эрухабен усмехнулся — низко, гортанно, как мурлыканье. — Ты изменился. — Стал лучше? — Стал собой. Кейл не ответил. Он смотрел на звёзды и чувствовал, как что-то внутри него — то, что всегда было напряжено, готово к удару — понемногу расслабляется. «Может, — подумал он, — это и есть счастье. Не иметь ничего, но чувствовать, что ты не один». Он закрыл правый глаз, и темнота снова стала полной. Но теперь в этой темноте были звёзды. И дыхание дракона рядом. Кейл не открывал глаз. Он просто сидел, чувствуя тепло чужой руки, и позволял ночи обнимать себя.

***

Утро было солнечным, почти летним — таким, какие редко случаются в начале весны, когда небо ещё не решило, греть или моросить. Но сегодня оно выбрало тепло. Воздух пах талой землёй, первыми цветами и почему-то яблоками — наверное, в поместье Харрис пекли пироги. Кейл ехал в карете один. Эрухабен хотел сопровождать его, но Кейл отказался: «Я не хочу, чтобы Лили думала, что я боялся приехать один. Я справлюсь». Папа не спорил — только кивнул и сказал: «Тогда я буду ждать. Возвращайся». Кейл обещал. Карета тряслась на ухабах, и Кейл прижимал к груди подарок — деревянную шкатулку, которую сделал сам. Бикрос учил его работать с деревом, и это занятие стало для него отдушиной. Раньше он не умел делать ничего руками — только сражаться, командовать, выживать. Теперь он умел вырезать узоры, шлифовать поверхность, покрывать маслом, чтобы дерево засияло теплом. Шкатулка была небольшой, с крышкой, которую нужно было отодвинуть, а не поднять — чтобы Лили было удобно открывать её одной рукой. Внутри, на бархатной подушечке, лежало зеркальце — маленькое, в серебряной оправе, с гравировкой: «Лили. Будь собой». Кейл провёл пальцем по гладкой поверхности шкатулки. Правый глаз видел её размыто, но он знал каждый миллиметр на ощупь. Он сам вырезал эту крышку. Сам шлифовал. Сам выбирал петли в лавке у старьёвщика. <Ты волнуешься, — заметил Плакса.> «Нет, — мысленно ответил Кейл. — Просто... переживаю». <Она будет рада.> «Знаю». Поместье Харрис встретило его детским смехом и запахом цветов. На лужайке перед домом натянули гирлянды, и флажки разноцветными треугольниками трепетали на ветру. Кейл вышел из кареты, держа шкатулку в правой руке. Левая висела вдоль тела — он не опирался на неё, но чувствовал, как солнце греет закрытое веко, шрам. — Орабони! — Лили вылетела из дома, как маленький ураган. На ней было платье цвета утреннего неба — голубое, с белым кружевом, и белые банты в косичках. Она подбежала к нему, остановилась в шаге, заглянула в лицо. Правый глаз, шрам, закрытое веко — она уже не замечала этого. — Ты пришёл! — Я обещал, — ответил Кейл. Она повисла у него на шее — не с левой стороны, а спереди. Кто-то научил её. Или она сама поняла. Кейл обнял её правой рукой, левая придерживала подарок. — Это тебе, — сказал он, протягивая шкатулку. Лили отстранилась, взяла подарок обеими руками. Повертела, рассматривая. Провела пальцем по крышке, по узорам, которые Кейл вырезал — цветы и звёзды. — Это ты сделал? — спросила она, поднимая глаза. — Да, — ответил Кейл. — Открой. Она отодвинула крышку. Внутри, на синем бархате, лежало зеркальце. Маленькое, в серебряной оправе. На обратной стороне — гравировка: «Лили. Будь собой». Лили поднесла зеркальце к лицу, посмотрела на своё отражение. Улыбнулась. — Чтобы ты видела себя, — сказал Кейл. — Такой, какая ты есть. — Я и так вижу, — сказала она. Но зеркальце не выпустила. Она снова обняла его — уже тише, спокойнее, как будто благодарила не только за подарок, но и за то, что он приехал. Басен стоял в стороне, наблюдая. Он вытянулся за эти полгода, плечи стали шире, взгляд — серьёзнее. Но в его глазах Кейл увидел то, чего не было раньше: уважение. Не к герою войны, не к командиру — к старшему брату. — Хён, — сказал он, подходя. — Я рад, что ты приехал. — Я тоже рад, — ответил Кейл. — Где твой подарок? — Я ещё не дарил. — Басен усмехнулся — уголком губ, по-взрослому. — Думал, что ты придумал что-то лучше. — Вряд ли, — Кейл покачал головой. — Я не умею дарить подарки. — Ты умеешь. — Басен посмотрел ему прямо в правый глаз. — Ты просто не замечаешь. Кейл хотел спросить, что он имеет в виду, но в это время Виолан позвала всех к столу. Её голос — тёплый, живой — разнёсся по саду, и дети, смеясь, побежали к дому. Стол был накрыт в саду — длинный, деревянный, с белой скатертью, на которой стояли вазы с полевыми цветами. Рядом с тарелками лежали бумажные колпаки с разноцветными помпонами — Лили хотела, чтобы все гости надели их. Кейл не стал отказываться. Он надел свой колпак криво, но Лили поправила — встала на цыпочки, потянулась и одёрнула колпак так, чтобы он не падал на правый глаз. Пирог был яблочным — тот самый, который Кейл обещал испечь. Испечь его помогал Бикрос, но украсил Кейл сам: кремом нарисовал цветы и надпись «С днём рождения, Лили». Получилось криво, но Лили сказала: «Красиво». Кейл сидел за столом с правой стороны, чтобы видеть всех. Лили — рядом, Басен — напротив, Виолан — во главе. Никто не упоминал Дерута. Он лечился в родовом поместье, и Виолан сказала, что он передаёт привет и подарок. Лили взяла подарок — книгу о фехтовании — и отложила в сторону. Без злости, без обиды. Просто — не сейчас. Кейл ел пирог и слушал, как Лили рассказывает о своей новой учительнице. — Она говорит, что у меня талант! — хвасталась девочка, сияя. В её голубых глазах — таких же, как у Дерута, но живых, тёплых — отражалось солнце. — У тебя талант, — подтвердил Кейл. — Ты сильная. — Сильнее тебя? — спросила она, прищурившись. — Сильнее, — он улыбнулся — той кривой, асимметричной улыбкой. — Я уже старый и слепой на один глаз. — Неправда! — Лили надулась. — Ты просто притворяешься. — Может быть, — ответил Кейл. Она не поняла, но обижаться перестала. Басен за столом тихо переговаривался с Розалин — она тоже приехала, с чертежами башни, которые показывала Лили. Чхве Хан стоял у дерева, прислонившись плечом к стволу, и гладил Раона, который сидел у него на плече. Он и Хонг играли в догонялки с деревенскими детьми. Виолан смотрела на них — на Кейла, на Лили, на Басена — и улыбалась. Той улыбкой, которая появляется, когда всё наконец становится на свои места. Кейл поймал её взгляд. Кивнул. Она кивнула в ответ. Слова были не нужны.