Змеиный венец для львицы

***

Когда‑то тишина в Мэноре означала порядок: мягкие шаги эльфов, шорох страниц в библиотеке, ровное тиканье часов, приглушённые голоса гостей за закрытыми дверями. Теперь тишина была другой, глухой, вязкой, похожей на тишину больницы после отбоя или дома, где уже давно никто не смеётся. Часы в гостиной продолжали отмерять секунды, но для Драко намного громче тикали другие, невидимые часы — где‑то над серой водой Северного моря, в сырых стенах Азкабана. Каждый мысленный удар звучал одинаково: поздно. Он остановился на пороге оранжереи. Когда‑то это было сердце Мэнора: влажный тёплый воздух, зелень, редкие цветы, привезённые из Франции и Италии, лёгкий запах тех духов, которыми пользовалась Нарцисса. Сейчас оранжерея напоминала забытое кладбище. Земля пересохла, горшки растрескались, розы превратились в серо‑бурые скелеты, которые никто не решался выкинуть. Лёгкий запах гнили смешивался с пылью и сыростью камня. Нарцисса сидела на каменной скамье напротив каменного феникса. Когда‑то она смеялась, что это нелепый символ для их семьи. Теперь статуя казалась неподвижным свидетелем того, как их мир медленно догорает, так и не вспыхнув заново. На Нарциссе было простое серое платье. Не траурное, скорее, удобное. Волосы были собраны в аккуратный пучок. Серёжки подобраны по цвету. Осанка всё ещё почти безупречна. Только платье висело на ней свободнее, чем должно, а кожа на скулах стала тонкой, словно её можно было порвать неосторожным словом. — Ты поздно, — сказала она, не оборачиваясь. — Я вернулся, — ответил он. — Для Малфоев это уже достижение. Он подошёл и сел рядом. Каменная скамья была ледяной. Пальцы отозвались на этот холод памятью другого камня, сырого, покрытого цепями, в зале Визенгамота. Там, где он сидел и смотрел на отца, пока судья перечислял статьи приговора. — Как прошёл день, мама? — спросил Драко. Он ненавидел этот вопрос, он был слишком вежливый и нелепый для дома, в котором каждый день был продолжением чьего‑то приговора. Но по‑другому начинать разговор он не умел. — Прекрасно, — ответила Нарцисса тем самым ровным голосом, которым когда‑то обсуждала меню приёма. — Я пересчитала сервизы. Нашла трещину на супнице из третьего комплекта. Теперь у меня есть достойная причина не спать по ночам. На губах мелькнуло подобие улыбки. — Женщинам моего возраста полезно иметь мелкие заботы. Иначе они начинают думать о тех, что побольше. — Ты никогда не была мелкой ни в чём, — сказал он. — Ни в заботах, ни в ошибках. Она повернула голову. Смотрела внимательно, почти изучающе, как в детстве, когда он возвращался из Хогвартса и пытался скрыть разбитую губу. — Ты бледен, — тихо заметила Нарцисса. — Бледнее обычного. Ты был в Министерстве? — Нет, — ответил Драко. — В Хогвартсе. Её пальцы едва заметно дрогнули. — В Хогвартсе, — повторила она. Слово прозвучало как заклинание и как шрам одновременно. — Да, всё ещё стоит, — криво усмехнулся он. — Удивительно живучее место. Теперь у меня там официальный статус. Он почти театрально развёл руками. — «Временный исследователь по направлению Министерства». История знает примеры падения аристократии, но такое — впервые. — Мой сын — исследователь, — мягко сказала она. — Некоторые наши предки перевернулись бы в рамах. Она на секунду отвела взгляд к статуе феникса. — Ты нашёл то, что искал? Вопрос ударил точнее, чем любое проклятие. Он мог бы сказать: «Да, нашёл. Мы с Гермионой Грейнджер нашли и разбудили дневник Слизерина. Он жив, он связан с нашей магией, он может спасти отца и сжечь всех остальных». Или: «Я был в шаге от сделки с судьёй, но директор Хогвартса и моя собственная трусливая совесть встали между мной и дверью Азкабана». Он не мог сказать ни того, ни другого. — Я… ближе, — произнёс Драко. — Гораздо ближе, чем был. Это было не совсем ложью. Полуправда — фирменный стиль Малфоев. Нарцисса смотрела на него несколько долгих секунд. В её глазах не вспыхнуло облегчение, но в глубине что‑то дрогнуло. Не вера, скорее привычка верить. — Ближе, — повторила она. — А он всё дальше. Голос не сорвался, только руки сильнее сжали ткань платья. — Он… держится, — сказал Драко. — Насколько там вообще можно держаться. Драко не мог этого знать. Письма из Азкабана не приходили, но это было единственное, что он мог сказать сейчас. — Я не спрашивала, как он, — сказала Нарцисса. — Я спрашиваю, как ты. Он дёрнулся. — Я занимаюсь делом, — ответил он резче, чем собирался. — Это лучше, чем сидеть здесь и считать, сколько листьев ещё не осыпалось. — Листья честнее людей, — заметила она. — Они хотя бы не притворяются зелёными зимой. Нарцисса перевела взгляд на розы. — Иногда я думаю, может быть, мне стоит попросить перевода в Азкабан. Чтобы быть рядом с ним. Это было сказано так спокойно, как будто речь шла о переезде в загородный дом. Холодная злость обожгла ему горло. — Нет, — сказал он так, что слово прозвучало твёрже любого заклинания. — Нет, мама. — Почему? — она слегка повернула голову, всматриваясь в него. — Там хотя бы всё честно. Там никто не делает вид, что жизнь продолжается. Здесь я жду человека, который не вернётся. — Потому что если ты поедешь туда, — произнёс Драко медленно, будто подписывая клятву, — у меня не останется ни одной причины не сделать всё то, чего от нас всю жизнь так боялись. Он криво усмехнулся. — Я и так с трудом изображаю примерного гражданина. Не провоцируй, а то будет поздно менять заголовки в газетах. Нарцисса не улыбнулась, но в глазах блеснуло что‑то очень похожее на прежнюю холодную иронию. — Я хочу видеть тебя живым, — сказала она. — А не в газетах. В любом разделе. Он опустил взгляд на собственные руки. — Для этого мне нужно немного времени, — сказал он тише. — Совсем немного. Пальцы сжались. — Я ближе, правда. Она посмотрела на каменного феникса. — Время — единственная валюта, которой с нами всегда торгуются по завышенному курсу, — сказала Нарцисса. — Но я верю тебе, Драко. Её ладонь легла на его руку. Пальцы были лёгкими и холодными. — Ты всегда находил выход. Иногда через руины, иногда через скандал, но находил. — Постараюсь в этот раз обойтись без руин, — сказал он. — Хотя, зная себя, обещать ничего не буду. Портреты на стенах смотрели на него с одинаково суровым одобрением и осуждением. Драко ненавидел их всех. Он почувствовал, что если останется ещё минуту, то начнёт говорить лишнее. А лишнего здесь и так было слишком много. Он резко поднялся. — Мне нужно выйти, — сказал он. — В Хогсмид. Проветрить голову. — Будь осторожен, — попросила Нарцисса. — Сейчас люди злятся. Им нужен кто‑то, кого можно ненавидеть дальше. — В этом смысле я идеален, — сказал он. — Если уж быть полезным миру, то хотя бы так. Он наклонился, коснулся губами виска матери. Кожа была слишком прохладной. Когда он вышел из оранжереи, ему показалось, что за спиной раздался еле слышный, сдавленный вздох. Он не обернулся. Если он увидит, как она сжалась на скамье, удерживаясь, чтобы не позвать его обратно, он уже не уйдёт.

***

Ночной Хогсмид выглядел так, будто с него сняли праздничные декорации и оставили только голый каркас. Мостовая была припорошена грязным снегом, фонари горели тускло, из труб поднимался редкий дым. Большинство витрин было тёмными. Только из‑под двери «Трёх мётел» сочился тёплый жёлтый свет и доносился смех. Драко шёл по улице, не утруждая себя тем, чтобы опустить капюшон. Если кто‑то хотел его узнать — пусть. Если кто‑то хотел плюнуть ему в спину — пусть. Он был слишком уставшим, чтобы играть в невидимку. У двери «Трёх мётел» кто‑то громко расхохотался над пошлой шуткой про бывших Пожирателей. Он прошёл мимо, даже не задержавшись. Ему не нужно было знать подробности, он и так мог представить. — Эй, — окликнул его голос, хриплый от выпивки. — Эй ты. Он мог бы не остановиться. Мог бы ускорить шаг. Мог бы сделать вид, что не слышит. Но в обращении прозвучало именно то «ты», которое он слышал много лет в коридорах: не как обращение, а как диагноз. Он остановился и обернулся. Трое. Первый — коренастый, широкоплечий, с тяжелой челюстью. Мантия старая, на груди заметна выцветшая нашивка, когда‑то означавшая старшего ученика. Драко смутно помнил его по Хогвартсу: старший пуффендуец, который смотрел на него с неприязнью, когда Драко проходил мимо в окружении слизеринцев. Второй, рыжеватый, с кривым носом, был одет небрежно, мантия сидела мешком. Третий был худее, в маггловской куртке поверх тёмной одежды, глаза красноватые, будто он давно уже спит мало и пьёт много. Все трое явно были навеселе. Не в ноль, но достаточно, чтобы убрать внутренние тормоза. — Добрый вечер, — вежливо сказал Драко. — Если вы решили устроить социальный эксперимент, сразу предупреждаю: на мне всё уже отработано. — Смотрите, — усмехнулся худой. — Оно разговаривает. — Малфой, — произнёс рыжий, проглатывая буквы. — Сраный Малфой. Я думал, тебя отсюда ветром сдуло. — Видимо, ветер плохо работает, — ответил он. — Попробуйте ещё раз, если вдруг обучитесь. Коренастый шагнул ближе. — Как там в Мэноре, а? — протянул он. — Тихо? Пусто? Портреты шепчутся друг с другом, пока твой папочка гниёт в Азкабане? Внутри у него что‑то дёрнулось, но он привычно натянул ухмылку. — Спасибо, что интересуетесь семейным положением, — сказал он. — Всё прекрасно. Отец жив, мать жива, я — тоже. Вас это явно расстраивает. — Жив, — передразнил рыжий. — В каменном мешке. Без пересмотра. Он ухмыльнулся. — Хорошо ему там, небось. Холод, дементоры, крысы… Идеальные соседи для Люциуса Малфоя. — По сравнению с некоторыми, которые остались на свободе, — медленно ответил Драко, — дементоры ещё терпимы. Худой фыркнул. — Ты всё такой же острый на язык, да? — спросил он. — Помнишь, как по коридорам грязнокровок обзывал? Как гордо ходил с этой своей меткой, пока это было модно? — Модно, — повторил он, чуть склонив голову. — Да, было время. Сейчас модно другое — бить тех, кто уже лежит. Рука легла ему на плечо. Крепкая хватка, с ненужным усилием. — Мы не закончили, — прорычал коренастый. — Ты думаешь, можешь просто вот так гулять здесь, как будто ничего не было? — Нет, — тихо сказал Драко. — Я думаю, что вы не уйдёте, пока я вам не дам то, чего вы хотите. Он взглянул каждому в глаза по очереди. — Ну, вперёд. Вам нужен Малфой, который не может ответить тем же. Сегодня ваш счастливый день. Первый удар врезался в скулу. Неожиданный не потому, что он не ждал, а потому, что тело всё равно всегда чуть удивляется боли. Мир на секунду дернулся. Земля под ногами стал мягче, а воздух гуще. В глазах сверкнуло белым, потом чёрным, потом всё вернулось. Он вытер кровь тыльной стороной ладони и взглянул на алое пятно почти с интересом. — Один, — сказал Драко. — Счёт открыт. — Ты сам напросился, — ухмыльнулся рыжий. Дальше всё пошло в рваном ритме. Он ударил в ответ — не из гордости, из рефлекса. Правой рукой в живот рыжему, потом локтем в подбородок худому. Воздух наполнился короткими резкими звуками: хрипами, руганью, ударами по мокрому снегу. Он сознательно не вытаскивал палочку. Магия была слишком… честной. Слишком прямой. Слишком похожей на войну. Сейчас ему нужен был другой вид наказания — грубый, телесный, не облечённый в латинские слова. Кто‑то попал ногой по рёбрам. Боль скрутила так, что он едва не согнулся пополам. Кто‑то ударил по плечу, выбивая воздух. Чья‑то подошва наступила на кисть. Кожа на костяшках лопнула. На миг всё смешалось с другим воспоминанием. Белый, слишком белый мрамор пола. Красные потоки, растекающиеся от него в разные стороны. Гарри Поттер, побледневший до зелёного, с палочкой в руках и выражением ужаса. Холодная вода, разбивающаяся о его лицо. И Снейп, сжимающий рану, приказывающий смотреть ему в глаза и не закрывать их. Сейчас под щекой был не мрамор, а мокрый снег. Вода была не горячей, а ледяной. Вместо одного мальчишки с проклятием — трое мужчин с кулаками. — Эй, хватит, — чей‑то голос прозвучал где‑то сбоку, глухо. — Вы его сейчас угробите. — Это Малфой, — огрызнулся кто‑то. — Ему полезно. В конце концов удары стали реже, потом прекратились. Смех стал громче. Те трое, шатаясь, отошли. — Передай папочке привет, — бросил рыжий. — Скажи, что за него тут тоже прилетает. Они скрылись за углом, оставив его на земле. Драко лежал на холодной мостовой и смотрел в тёмное небо. Воздух обжигал лёгкие. Каждое движение отзывалось болью. Можно так и остаться, — мелькнула отстранённая мысль. — Пусть найдут утром. Или не найдут. Перед глазами возникла Нарцисса на скамье в оранжерее. Не плачущая, не кричащая, просто медленно гаснущая, как свеча, которую никто не тушит и не подкручивает фитиль. Он с усилием перевернулся на бок, потом сел. Мир поплыл, но не перевернулся. Подняться оказалось отдельным подвигом. Левая нога подламывалась, в боку кололо, рука дрожала. До ближайшего камина он добрался, почти считая шаги вслух. Зелёный огонь плясал в очаге, над ним были аккуратные таблички пунктов подключения. «Мэнор Малфоев» светился знакомым именем. Он протянул руку — и остановился. Ему достаточно было представить взгляд матери, чтобы всё внутри сжалось. Она увидит кровь, синяки, поймёт, что произошло, и промолчит. И это молчание будет хуже любого крика.

Не сегодня.

Драко бросил в огонь порошок. Пламя стало зелёным и потянуло его внутрь.

***

Каменный пол Хогвартса был жёстким и знакомым. Он приземлился на ноги, но мир всё равно на секунду качнулся. В коридоре приёмной было пусто. Свет от факелов бросал длинные тени. Он прислонился к стене, ощущая, как замок дышит вокруг. Хогвартс всегда был живым существом. Сейчас это живое смотрело на него сверху вниз и, казалось, тяжело вздыхало. Идти в Больничное крыло он не собирался. Слишком много вопросов, слишком много записей, слишком много рисков, что информация окажется там, где ему совершенно не хотелось бы её видеть. К директору — тоже не вариант. После сегодняшнего разговора с Макгонагалл ему в ближайшее время хватит её приговоров. Оставался старый, проверенный вариант: попытаться выкарабкаться самому. Там, где он однажды уже выкарабкался не сам. Туалет на третьем этаже встретил его всё тем же белым кафелем и ровным светом ламп. Здесь было слишком чисто. Никто, кроме него и ещё нескольких людей, не держал в памяти, сколько крови однажды стекало по этим плитам. Он подошёл к раковине и посмотрел на своё отражение. Отражение вернулось к нему с таким же вниманием. Синяк на скуле уже расползался широкой тёмной тенью, губа рассечена, по подбородку тянулась засохшая дорожка крови. Воротник мантии был заляпан, один рукав порван. Глаза казались светлее обычного, то ли от усталости, то ли от того, что зрачки были расширены. — Прекрасно, — сказал он вслух. — Ещё пару таких вечеров — и меня можно будет сдавать в музей послевоенных последствий. Он включил воду. Холодный поток ударил в ладони, потёк по пальцам. Он плеснул себе в лицо. Вода пошла розовой, потом более прозрачной. Лёд на коже был даже приятен, он вытягивал из головы гул. Вода. Кровь. Белый пол. Сектумсемпра. Он заставил себя моргнуть и отогнать картинку. Прошлое и так слишком часто влезало в настоящее. Он пробормотал знакомое заклинание: — Ферула. Тёплый отблеск магии окутал губу, рана чуть стянулась. Когда он попытался направить то же заклинание на рёбра, отозвалось только тянущее, упрямое «нет» где‑то под кожей. Боль оставалась, только стала более собранной. — Чудесно, — проворчал он. — Даже собственная магия решила саботировать меня. Он попытался ещё раз, уже другим заклинанием, и на этот раз почувствовал раздражающий, слабый отклик где‑то глубже — там, где сейчас жила связанная с дневником часть его силы. Будто кто‑то изнутри поморщился от его попыток. — Не вмешивайся, — тихо сказал Драко, сам не зная, обращается ли он к дневнику, к своей магии или к нервной системе. — Я ещё сам в состоянии быть идиотом без помощи древних артефактов. В этот момент дверь открылась. — Простите, я не знала, что здесь… — голос оборвался. Он резко отвернулся от зеркала, поднял ворот повыше. — Занято, Грейнджер, — сказал он хрипло. — На сегодня сеанс благотворительности закрыт.

***

Гермиона собиралась всего лишь умыться холодной водой, чтобы прогнать сон и продолжить разбирать записи о дневнике. В кабинете Макгонагалл было душно, мысли путались, буквы на пергаменте сливались. Коридоры в это время были практически пусты. Она толкнула дверь туалета, и замерла, увидев знакомую спину у раковины. Характерная ухмылка голосом прозвучала ещё до того, как он обернулся. — Конечно, — пробормотал Драко. — Куда ж без тебя. Замок слишком маленький, чтобы мы не столкнулись именно здесь. Она сделала несколько шагов внутрь и закрыла дверь. Слишком много всего уже было сказано в этом замке при случайно открытых дверях. — Малфой? — произнесла Гермиона. — Что ты здесь делаешь? — Отдыхаю на курорте, — ответил он. — Хогвартс‑спа: ледяная вода, белая плитка, травма детства в комплекте. Он не поворачивался полностью, только чуть скосил взгляд. Но даже этого хватило, чтобы она заметила синяк, край рассечённой губы, странную осторожность в его движениях. — Ты в порядке? — спросила она. — Прекрасно, — сказал он. — Ещё пара пинков — и я стану духовно чище. Она сжала пальцы вокруг палочки. — Повернись, — попросила Гермиона. — Нет, — сухо ответил он. — Ты уже видела меня в куда более жалком виде. Не хочу повторяться. — Я не спрашиваю, хочешь ли ты, — сказала она холоднее. — Я спрашиваю, сможешь ли ты нормально дойти до кровати без потери сознания. — Ты мнишь себя невероятно убедительной, — усмехнулся он, но прозвучало это устало. — Ладно. Только не падай в обморок, когда увидишь, что Малфой оказывается смертным. Он повернулся. Свет ламп был беспощаден. Под глазом расплывался тяжёлый синяк, скулу тянуло, губа всё ещё была тонкой красной полоской, на лбу тянулась ссадина, волос у виска слиплись от крови. Мантия порвана, под воротником ещё более тёмные пятна. Она выдохнула, стараясь не выдать эмоций. — Кто это сделал? — спросила Гермиона ровно. — Группа поклонников, — ответил он. — Автографы закончились, пришлось перейти к более выразительным формам общения. — В Хогсмиде? — уточнила она. — Нет, в гостиной у Макгонагалл, — вскинул бровь он. — Конечно, в Хогсмиде. Три великолепных представителя нового светлого мира. Она шагнула ближе. — Сядь, — сказала она. — Ты становишься навязчивой, Грейнджер, — заметил Драко. — Это мой личный туалет страданий. Найди себе другой. — Хорошо, — ответила она. — Тогда падай. Я всё равно потом буду поднимать тебя заклинаниями. Но если ты рухнешь головой о кафель, я тебя уже не соберу. Он хотел бросить ещё одну язвительную фразу, но нога внезапно дрогнула. Он ухватился за край раковины, чтобы не съехать на пол. — Чёрт, — выдохнул он. — Я же говорю, — спокойно сказала она. — Сядь. Он опустился на край мраморной плиты, тяжело, с явным усилием. Взгляд при этом не отводил, будто проверяя, насколько далеко она зайдёт. — Предупреждаю сразу, — сказал он. — Если ты начнёшь читать морали, я уйду, даже если ползком. — Я начну не с морали, а с заклинаний, — ответила Гермиона. — Морали ты умеешь придумывать себе сам. Она подошла ближе и подняла палочку. — Подними голову, — попросила она. — Ты знаешь, что это уже своего рода извращение? — спросил он. Но голову всё‑таки поднял. Она аккуратно взяла его за подбородок, разворачивая лицом к свету. Кожа под пальцами была тёплой, немного влажной от воды. Её магия отозвалась в кончике палочки привычным тихим жаром. — Ферула. — произнесла она, но уже более уверенно и спокойно, чем он несколько мгновений назад. Тёплый свет пробежал по губе. Рана подтянулась, кровь перестала сочиться. Он дёрнулся. — Ай, — поморщился Драко. — Ты могла бы хотя бы посчитать до трёх. — Если бы я считала до трёх, — возразила Гермиона, — ты бы успел сбежать. — Умно, — усмехнулся он. — Всё рассчитывать наперёд. Гермиона опустила палочку ниже, к вороту его мантии. — Мне нужно посмотреть, что у тебя с грудью и рёбрами, — сказала она. — Я не буду задавать лишних вопросов. Просто скажи «да» или «нет». — Это лучшее предложение за сегодняшний вечер, — хмыкнул он. — Делай уже, пока я не передумал. Она осторожно отогнула ткань. Синяки на коже выглядели так, будто по нему прошёлся разозлённый тролль. Тёмные пятна, расползающиеся по рёбрам, один особенно плотный, отёкший участок сбоку. От вида этого у Гермионы перехватило дыхание — не от брезгливости, от гнева. — Они били тебя, когда ты уже лежал, — сказала она. — Твои дедуктивные способности достойны Аврората, — отозвался Драко. — Да, Грейнджер. Представь себе: люди иногда бьют того, кто не может ответить. Мир полон открытий. — Это не остроумно, — сказала она. — И не смешно. — Я и не пытался, — пожал плечами он. Лицо при этом дёрнулось от боли. — Это просто факт. Она подавила желание высказать всё, что думает об этих «фактах». — Вулнера Самертур, — прошептала Гермиона, направляя палочку на зону удара. Лёгкая волна тепла прошла под его кожей. Боль чуть отступила, стала глуше. Вдох получился ровнее. — Это даже приятно, — признал он. — Не думал, что когда‑нибудь скажу это о заклинании в твоих руках. — Привыкай, — ответила она. — Я не собираюсь потом объяснять Макгонагалл, почему наш «временный исследователь» умер от внутреннего кровотечения в школьном туалете. — Ах вот как, — усмехнулся он. — Это не обо мне забота, это о твоей репутации. — И о моей совести, — добавила она. — Они, кстати, связаны. Он вздохнул. — Как ты только живёшь с таким тяжёлым грузом, — протянул Драко. — Спасаешь мир, подлечиваешь бывших врагов, изучаешь древние дневники… Прямо ходячий укор человечеству. — Перестань, — тихо сказала она. — Просто перестань на минуту. Он неожиданно замолчал. Смотрел на неё внимательно, словно примеряясь, насколько далеко можно зайти и не получить ответного удара. — Это несправедливо, — вырвалось у неё. Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — О, — протянул он. — Мы снова достали это слово. Глаза его стали темнее. — Где она, по‑твоему, эта твоя справедливость, Грейнджер? Он говорил спокойно, но каждое слово било по воздуху, как кулак по стене. — Моя мать солгала в лицо Волдеморту, — произнёс Драко. — Единственному человеку, которого весь магический мир трясся больше, чем перед смертью. Она спасла Поттера, тебя, ваш мир. Она поставила на кон жизнь, имя, всё, во что верила. И что она получила? Амнистию. Пару уважительных кивков в коридорах суда. Большой дом, в котором она теперь одна смотрит в окно и разговаривает с портретами. Он перевёл дыхание, сжав пальцы. — А теперь она умирает у меня на глазах. Медленно. Без дементоров, без Азкабана. Просто гаснет. И я… Драко сделал вдох поглубже — рёбра тут же откликнулись болью, но он не остановился. — А я играю по вашим правилам. Хожу к судье с предложениями, ищу древний артефакт в Хогвартсе, пробуждаю его вместе с тобой, связываю с ним свою магию. Делаю всё «правильно». И всё равно ничего не могу изменить. Вот она, твоя любимая справедливость. Гермиона слушала, и каждое слово в ней отозвалось чем‑то знакомым — своим. — Справедливость не была на твоей стороне, — тихо сказала она. — И на моей тоже. Он вскинул бровь. — Не начинай, — сказал Драко. — Тебе не идёт роль мученицы. — Я не про роль, — ответила она. — Я про факты. Справедливость не была на твоей стороне, когда тебя в шестнадцать лет поставили перед тем, кем ты не хотел становиться. Не была на твоей стороне, когда ты стоял на Астрономической башне с палочкой в руке и не смог ею воспользоваться. Не была, когда судья зачитывал приговор твоему отцу, а Гарри пытался спасти твою мать хотя бы словом. Она выдержала его взгляд. — И на моей стороне её тоже не было, когда я смотрела, как гибнут люди, которых не успела спасти. Так что да, мир несправедлив. Но то, что случилось с тобой сегодня, — это даже не «мир». Это просто трое трусов в переулке. Он фыркнул. — Ты умеешь утешать, — сказал он. — «Мир жесток, но конкретно эта ситуация — просто мерзость низкого уровня». Приятно знать, что меня отметили хотя бы так. — Я не утешаю, — возразила она. — Я называю вещи своими именами. Гермиона, наконец, опустила палочку. — Ты можешь думать обо мне всё, что хочешь. Но сегодня эти трое били не Пожирателя смерти и не сына Люциуса Малфоя. Они били человека, который и так живёт между молотом и наковальней. И да, это не по‑моему, а по‑любому — несправедливо. Он смотрел на неё долго, чуть прищурившись. — Ты начинаешь говорить как дневник, — медленно сказал Драко. — Только без пафосных фраз про «волю» и «детей деяния». Он отвёл взгляд. — Ладно. Засчитай себе один балл. Но не привыкай. Она пожала плечами. — Мне не нужны баллы, — сказала Гермиона. — Мне нужно, чтобы ты хотя бы дожил до того момента, когда мы разберёмся с этим дневником. А не умер в драке с подвыпившими идиотами. — Романтичная цель, — усмехнулся он. — «Выжить до следующей катастрофы». — Иногда это максимум, на который мы можем рассчитывать, — ответила она. Он откинулся затылком к стене, прикрыл глаза на секунду. — Ты понимаешь, что я всё равно когда‑нибудь пойду к Уильямсону? — спросил он негромко. — С дневником или без. Он открыл глаза и посмотрел на неё. — Я никогда не смирюсь с тем, что мой отец до конца своих дней гниёт среди дементоров, а моя мать медленно гаснет в доме. И ты это знаешь. — Я знаю, — сказала она. — Но пока дневник здесь, а не в его сейфе, у нас ещё есть шанс, что твоё «когда‑нибудь» не превратится в «все погибнут». Она чуть улыбнулась уголком губ. — Терпи. Мы в этом хороши. — В терпении? — хмыкнул он. — Ты — да. Я — не уверен. Она поднялась. — В упрямстве, — уточнила Гермиона. — Здесь мы вполне сравнимы. — Вот уж комплимент, — сказал Драко. — Грейнджер признала, что в чём‑то я ей равен. — Не льсти себе, — отрезала она. — Я говорю только о худших качествах. — Ты невыносима, — заметил он. Они вышли из туалета вместе. Коридор был пуст, только факел на стене трещал в тишине. Портреты косились, но молчали, даже они понимали, что иногда лучше не комментировать происходящее. Гермиона шла чуть медленнее обычного, подстраиваясь под его шаг. Драко старался идти ровно, но тело время от времени напоминало, что гордость не отменяет физику. — Не думай, что это что‑то меняет, — сказал он, когда они остановились у двери в гостевое крыло. — То, что я тебя подлечила? — уточнила она. — Нет. Это всего лишь логичное продолжение всего того, во что мы уже вляпались. — То, что я позволил тебе это сделать, — ответил он. — Я не настолько щедрый на доверие. — Мы уже связаны, Драко, — спокойно сказала Гермиона. — Хочешь ты этого или нет. Дневником, магией, хогвартсом. Она пожала плечами. — Пара исцеляющих заклинаний на этом фоне мало что меняет. Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, потом коротко кивнул. — Иди уже спать, Малфой, — выдохнула Гермиона. — Завтра нам понадобится весь твой мерзкий характер. Он усмехнулся. — Наконец‑то кто‑то оценил моё главное достоинство. Он вошёл в комнату. Дверь закрылась за ним мягко, замок тихо щёлкнул. Гермиона ещё секунду постояла в коридоре, прислушиваясь к собственным мыслям и к далёкому, почти неощутимому дыханию самого замка. Где‑то глубоко, под камнем и лестницами, их с Драко общее «дитя деяния» лежало в своей башне и, возможно, тоже внимало тому, как они оба по‑разному ломаются и держатся. Справедливость так и не появилась в этот вечер. Но бывший Пожиратель смерти спал в гостевом крыле под её заклинаниями. А девочка‑маглорождённая, которую он когда‑то называл грязнокровкой, возвращалась к своим свиткам, зная, что завтра ей придётся снова спорить с ним о том, кого можно спасти, а кого уже нет.