Линии искренности

Дом председателя Кима, расположенный в самом уединенном и охраняемом районе Сонбук-дон, больше напоминал монументальную гробницу из серого гранита и бронированного стекла, чем жилое пространство. Высокие стены, увитые блеклым плющом, глушили любые звуки из внешнего мира, создавая иллюзию абсолютной, удушающей изоляции. Ким Сокджин остановил свой автомобиль у массивных кованых ворот. Его пальцы, сжимавшие руль, были бледными, а дыхание — ровным, почти неестественно спокойным. Звонок Чимина перевернул всё. Джин понимал, что этот день рано или поздно настанет, что прошлая жизнь настигнет его, но он не ожидал, что председатель Ким посмеет устроить публичный цирк в университете. Джин вышел из машины, поправил воротник своего темного пальто и уверенным шагом направился к парадным дверям. Вся его статная фигура, аура холодной решимости и прямолинейность сейчас были его единственным оружием. Он не боялся этого дома, хотя каждый кирпич здесь напоминал ему о боли, предательстве и двенадцати годах глухого одиночества. Тяжелая дубовая дверь отворилась, и Джин переступил порог. В просторном, залитом искусственным светом холле пахло дорогим паркетом, воском и застарелым семейным несчастьем. — Сокджин?.. — раздался тихий, дрожащий женский голос со стороны парадной лестницы. На ступенях стояла его мать, госпожа Ким. Она выглядела безупречно — элегантное шелковое платье, аккуратная прическа, дорогие украшения, но ее лицо было бледным, а под глазами залегли тени. Увидев старшего сына, которого она не видела долгие годы, женщина прижала ладонь к груди. В ее глазах вспыхнула мгновенная, искренняя радость, смешанная с глубоким чувством вины. Она сделала несколько быстрых шагов навстречу, протягивая к нему тонкие, подрагивающие руки. — Сынок… Боже, ты действительно пришел… Я так скучала, Сокджин-а… Джин замер, не сделав ни единого шага навстречу. Его лицо оставалось непроницаемой гранитной маской, а взгляд был леденящим. Он мягко, но непреклонно уклонился от ее попытки обнять его, сделав полшага назад. Эта холодность подействовала на женщину как ушат ледяной воды, и ее руки бессильно опустились вдоль тела. — Я пришел сюда не ради семейных воссоединений, мама, — сухо и прямолинейно произнес Джин, чеканя каждое слово. — И я попрошу тебя избавить меня от этих сцен. Где Тэхён? — Он в большом кабинете, — раздался тяжелый, властный голос с верхнего этажа. Из тени коридора вышел председатель Ким. Мужчина преклонных лет, с жесткими чертами лица, пронзительным взглядом и аурой человека, привыкшего ломать чужие судьбы ради курса акций своей корпорации. Он медленно спустился по лестнице, опираясь на дорогую трость с набалдашником из черного дерева, хотя в его движениях по-прежнему чувствовалась опасная, хищная сила. — Надо же, блудный сын соизволил почтить нас своим присутствием, — с явной издевкой произнес отчим Джина, останавливаясь на последней ступени. — Решил заступиться за своего младшего брата? Или пришел вымаливать прощение за то, что укрывал его в своей конуре? Джин даже не моргнул. Он прошел мимо отчима, направляясь прямиком к дверям большого кабинета. Председатель Ким двинулся за ним, госпожа Ким, тихо всхлипывая, последовала в хвосте процессии, предчувствуя неизбежную катастрофу. Дверь кабинета распахнулась. Внутри, у огромного окна, выходящего во внутренний сад, стоял Ким Тэхён. Он был без своего привычного элегантного пальто — в одной лишь измятой университетской рубашке, его плечи были поникшими, а на запястьях, казалось, до сих пор остался невидимый след от грубых рук охраны. Увидев Джина, Тэхён резко вскинул голову, и в его глазах вспыхнул первобытный страх напополам с огромным облегчением. — Хён… — одними губами прошептал Тэхён. — Ким Тэхён, молчать! — рявкнул председатель Ким, проходя к своему массивному столу и с силой ударяя тростью по паркету. — Ты опозорил нашу семью! Сбежал из дома, скрывался у… этого ничтожества, заставил моих людей рыть землю по всему Сеулу! Ты хоть понимаешь, что если бы пресса узнала о твоих выходках, акции компании упали бы на несколько пунктов? Джин встал прямо между отчимом и Тэхёном, закрывая брата своей широкой спиной. Его прямолинейная натура больше не могла терпеть этот пафосный бред. — Хватит орать, председатель Ким, — спокойно, но с такой силой, что Тэхён за его спиной невольно затаил дыхание, произнес Джин. — Ваша корпорация и ваши акции интересуют здесь только вас. Тэхён — совершеннолетний. Он ушел из этого дома, потому что здесь невозможно дышать. Вы не имеете права удерживать его силой. — Я имею право на всё в этом городе! — отчим подался вперед, его лицо перекосилось от праведного гнева. — Он — Ким Тэхён. Мой наследник. Моя кровь. А ты… ты просто ошибка прошлого твоей матери, которую я милостиво терпел в своем доме, пока ты не показал свою гнилую породу! Ты забрал его, чтобы отомстить мне? Чтобы разрушить мою семью? Джин коротко, горько усмехнулся. В его глазах, всегда таких спокойных, начал разгораться опасный, разрушительный огонь. — Ваша семья была разрушена еще двенадцать лет назад, когда вы выставили меня за дверь в пятнадцать лет, — прямолинейно и жестко высказал Джин, глядя отчиму прямо в зрачки. — Вы уничтожили всё живое в этом доме своим контролем. Вы торгуете собственными детьми, как товаром на бирже. Вы — старый, трусливый тиран, который боится потерять власть над мальчиком, потому что без этой власти вы — пустое место. В кабинете на секунду повисла звенящая, мертвая тишина. Тэхён от ужаса прикрыл рот ладонью. Госпожа Ким тихо вскрикнула. Никто, никогда в этом мире не смел говорить председателю Киму правду в лицо с такой леденящей, уничтожающей прямотой. Мужчина побелел от ярости. Его рука, державшая трость, задрожала. Он сделал стремительный шаг вперед и со всей силы, вложив в удар всю свою злость и уязвленную гордость, нанес Джину хлесткую, тяжелую пощечину по лицу. Звук удара эхом отбился от высоких потолков кабинета. Голова Джина дернулась в сторону. На его бледной, безупречной щеке мгновенно проступил багровый, горящий след от пальцев отчима. Несколько прядей темных волос упали на лоб. Но Джин даже не пошатнулся. Он остался стоять на месте, медленно поворачивая голову обратно к председателю. Его лицо по-прежнему напоминало маску, но эта маска начала трескаться под напором колоссальной внутренней боли. — Остановитесь! Пожалуйста, прекратите это! — госпожа Ким бросилась между мужчинами, ее голос сорвался на истошный плач. Она хватала мужа за руки, пыталась заглянуть в глаза Джину, но ее слезы уже ничего не могли исправить. — Сокджин-а, уходи… Председатель, не надо, умоляю вас! Они ведь братья, они мои дети! — Дети?! — внезапно закричал Джин. Этот крик вырвался из самой глубины его израненной, чуткой души, которую он так усердно прятал от мира все эти двенадцать лет. Его голос больше не был холодным и контролируемым — он дрожал от старой, невыплаканной обиды, от боли преданного ребенка, которого когда-то выбросили как ненужный мусор. — Вы мне никто! — кричал Джин, и его широкие плечи судорожно вздрагивали. — Вы сами сказали мне это двенадцать лет назад! Ты, мама, стояла на этой самой лестнице и молчала, когда твой новый муж орал, что я ему не сын, что я порчу идеальную картинку вашей новой элитной жизни! Вы сами вычеркнули меня из списков живых! Вы лишили меня имени, лишили поддержки, лишили матери! Джин тяжело дышал, его грудь вздымалась. С виду он по-прежнему пытался казаться несокрушимой скалой, его поза была гордой, но в его карих, всегда таких непроницаемых глазах впервые в жизни блеснули крупные, чистые слезы. Они скопились у ресниц и медленно, одна за другой, покатились по его горящей от удара щеке, оставляя влажные дорожки. Это были слезы чуткого, глубокого человека, чью защиту только что окончательно разрушили самые близкие люди. Тэхён стоял позади брата, и его мир в эту секунду рухнул и пересобрался заново. Он впервые в своей жизни видел, как Джин плачет. Этот идеальный, взрослый, сильный хён, который всегда казался ему неприступной крепостью, настоящим титаном, способным выдержать любой шторм… сейчас он стоял перед ними — израненный, преданный, с горящим следом от пощечины на лице и со слезами на глазах. Внутри Тэхёна поднялась такая яростная, неудержимая волна защитного инстинкта, которой он сам от себя не ожидал. Вся его былая робость, весь страх перед деспотичным отцом испарились, уступая место чистой, концентрированной ярости младшего брата, готового порвать любого за свою настоящую семью. Тэхён решительно сделал шаг вперед, обходя Джина, и с силой оттолкнул мать, которая пыталась дотронуться до старшего сына. Он встал прямо перед председателем Кимом, его глаза горели опасным, сумасшедшим огнем, а кулаки были сжаты до хруста. — Не смей… Слышишь меня? Больше никогда в своей жизни не смей трогать моего брата! — прорычал Тэхён, и его голос сорвался на крик, вибрируя от переполнявших его эмоций. Председатель Ким удивленно приподнял бровь, не ожидая такого отпора от вечно покорного младшего сына. — Тэхён, ты забываешься! С кем ты разговариваешь? Ты защищаешь этого… — Я защищаю своего единственного хёна! — перебил его Тэхён, и слезы жалости и злости брызнули из его собственных глаз. Он повернулся к матери, которая продолжала тихо плакать у стены. — Посмотрите на себя! Вы построили этот проклятый дом на костях собственного сына! Вы выкинули Сокджин-хёна двенадцать лет назад, думая, что купите себе счастье за деньги этого тирана! Но вы ошиблись! Тэхён снова перевел взгляд на тяжело дышащего отца, делая шаг еще ближе, почти вплотную к его рабочему столу. В его голосе прозвучал страшный, окончательный приговор для всей этой фальшивой империи Ким. — Слушай меня внимательно, отец, — тихо, но отчетливо произнес Тэхён, и в его тоне прорезались те самые стальные, прямолинейные нотки, которые он перенял у Джина. — Если это безумие продолжится… если ты еще хоть раз сделаешь больно моему брату, или попытаешься запереть меня здесь… ты потеряешь и второго сына. Навсегда. Я клянусь тебе, я выйду в это окно, я откажусь от твоей фамилии, от твоих денег, от твоих проклятых акций. Пресса узнает всё: о том, как ты бьешь детей, о том, как ты уничтожаешь собственную семью. Ты останешься один в этом сером склепе со своими миллиардами. Выбирай: или ты отпускаешь нас прямо сейчас, или у тебя больше нет детей. Председатель Ким замер. Его трость едва заметно дрогнула. Он пристально всматривался в лицо Тэхёна и впервые в жизни видел там не испуганного мальчика, а взрослого, решительного мужчину, готового пойти до конца. Угроза Тэхёна была реальной, и старый бизнесмен понял: его власть закончилась. Джин медленно протянул руку, положив ладонь на плечо Тэхёна. Его пальцы слегка подрагивали, но хватка была крепкой. Он вытер слезы со своего лица тыльной стороной ладони, возвращая себе привычное, холодное самообладание. — Пойдем, Тэхён, — негромко, но твердо произнес Джин. — Нам здесь больше нечего делать. Тэхён кивнул. Он в последний раз посмотрел на растерянных, разбитых родителей, развернулся, крепко взял Джина за руку, переплетая их пальцы в немом жесте абсолютной поддержки, и они вместе зашагали прочь из кабинета. Ни председатель Ким, ни госпожа Ким не сделали ни единой попытки их остановить. Ворота гранитной гробницы Сонбук-дона захлопнулись за ними, открывая путь к новой, сложной, но теперь уже по-настоящему общей свободе. Дорога назад казалась бесконечной. Сеул за окнами автомобиля плавился в закатных сумерках, окрашивая серые многоэтажки в тревожные багровые и золотые тона. В салоне машины стояла оглушительная, мертвая тишина, прерываемая лишь ровным тиканьем электронных часов на приборной панели и тихим, прерывистым дыханием Тэхёна. Джин вел машину уверенно, его пальцы крепко сжимали кожаный руль, а взгляд был прикован к дороге. Багровый след на его щеке уже начал бледнеть, превращаясь в синеватую тень, но внутри него всё еще бушевал ледяной шторм. Его прямолинейная натура перенесла страшный удар — крепость, которую он строил двенадцать лет, была взломана, а старые раны, казавшиеся затянувшимися, снова кровоточили. Однако присутствие Тэхёна на соседнем сиденье заставляло Джина держать спину прямо. Он был старшим. Он был защитой. Тэхён сидел, прижавшись лбом к холодному боковому стеклу. Его руки до сих пор мелко дрожали, а в голове эхом отзывались собственные крики и тяжелый, хлесткий звук отцовской пощечины. Он впервые в жизни пошел против воли председателя Кима так открыто, так яростно. И эта победа, хоть и принесла свободу, оставила после себя выжженную пустыню. Когда машина наконец остановилась на подземной парковке жилого комплекса в Ханнам-доне, парни не сговариваясь вышли и поднялись на лифте на свой этаж. Электронный замок привычно пикнул, впуская их в тишину и стерильный порядок квартиры 2204. Джин первым вошел в прихожую, привычным движением снял пальто и повесил его на плечики. Он повернулся к брату, внимательно изучая его бледное лицо. — Иди в душ, Тэхён, — спокойно, без тени недавней бури в голосе произнес Джин. — Смыть с себя этот день — лучшее, что ты можешь сделать. Я приготовлю ужин. И не смей отказываться, твоя нервная система истощена. Тэхён молча кивнул. Его чуткость позволила ему заметить, что Джин снова надел свою привычную маску холодного контроля, но теперь за этой маской Тэхён видел не безразличие, а глубокую, мудрую заботу. — Спасибо, хён… за всё, — тихо сказал Тэхён и скрылся в коридоре, ведущем к гостевой спальне. Джин остался один в просторной гостиной. Он прошел на кухню, оперся руками о гранитную столешницу и закрыл глаза. На мгновение перед его мысленным взором вспыхнуло испуганное, бледное лицо Чимина в университете и… горящие, полные безумного вызова глаза Чонгука из субботнего вечера. Ситуация вокруг них становилась всё более запутанной, и Джин понимал, что этот узел придется распутывать очень осторожно. В это же самое время на другом конце города, в небольшой уютной квартире Пак Чимина, царил настоящий хаос. Чимин мерил шагами комнату, не в силах остановиться ни на секунду. Его светлые волосы были растрепаны, а пальцы судорожно сжимали телефон, экран которого оставался темным. После того как он позвонил Ким Сокджину и сообщил о похищении Тэхёна, прошло уже больше трех часов. Три часа полного, удушающего неведения. Чимин чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он искренне верил, что Джин, как любящий и сильный парень Тэхёна, сейчас делает всё возможное, чтобы вырвать его из рук деспотичного отца. Но мысль о том, что Тэхёну может угрожать реальная опасность, причиняла Чимину почти физическую боль. Его любовь к другу — безответная, мучительная, но чистая — заставляла его сердце сжиматься от ужаса. — Пожалуйста, пусть с ним всё будет хорошо… Пусть Сокджин-ши успеет, — шептал Чимин, кусая губы до крови. Он не завидовал Джину, не злился на него. В этот момент Чимин молился лишь об одном: чтобы Тэхён вернулся живым и невредимым в объятия человека, которого выбрал. Дверь его квартиры внезапно распахнулась без стука, и в комнату буквально влетел Чон Чонгук. Младший выглядел ужасно. Его черная толстовка была измята, глаза покраснели от напряжения, а дыхание было рваным. Узнав от Чимина по телефону о том, что произошло в университете, Чонгук бросил машину на парковке и бегом поднялся на этаж. — Ну что?! Есть новости?! — с порога закричал Чонгук, хватая Чимина за плечи и с силой встряхивая. — Тэ звонил? Этот его… Сокджин… он что-нибудь сделал?! — Тихо, Чонгук, успокойся! — Чимин попытался высвободиться из его железной хватки. — Нет новостей. Я звонил Сокджину три часа назад. Он выслушал меня, голос был ледяным, и просто повесил трубку. Я уверен, он поехал к председателю Киму. Мы ничего не можем сделать, кроме как ждать. Чонгук резко отпустил Чимина и со всей силы ударил кулаком в стену. Звук удара заставил Чимина вздрогнуть. — Проклятье! — процедил Чонгук сквозь зубы, прижимая ушибленную руку к груди. — Почему мы вечно сидим и ждем, пока этот взрослый ублюдок решает всё за нас?! Это наш друг! Наш Тэхён! Если Ким-старший запрет его или сделает с ним что-то… я сам лично разнесу их семейный особняк! Чимин тяжело вздохнул, садясь на край кровати и закрывая лицо ладонями. — Чонгук-а, прекрати. Сокджин-ши не ублюдок. Субботний вечер… я знаю, вы поссорились на кухне, и он выставил тебя. Но я говорил с ним. Он сильный. Он действительно заботится о Тэ. Нам остается только верить ему. Чонгук замер посреди комнаты. При упоминании субботнего вечера и кухни в квартире Джина его сердце пропустило удар, а к горлу подступила горькая, удушливая волна стыда и паники. Чонгук медленно отошел к окну, поворачиваясь к Чимину спиной, чтобы друг не увидел, как резко изменилось его лицо. Его руки, спрятанные в карманы толстовки, задрожали так сильно, что костяшки пальцев побелели. Внутри Чонгука в этот момент разверзся настоящий ад, о существовании которого Чимин даже не подозревал. Каждое мгновение последних двух дней Чонгук прокручивал в голове тот сумасшедший, импульсивный поцелуй на кухне Джина. Он до сих пор чувствовал на своих губах вкус чужих губ — прохладный, строгий, но такой дурманящий. И этот поцелуй стал его личным проклятием. Наглая, самоуверенная натура Чонгука впервые столкнулась с чем-то, что она не могла ни контролировать, ни оправдать. Чонгуку было безумно, до тошноты стыдно. Он презирал себя так сильно, как никогда в жизни. «Он — парень Тэхёна. Парень моего лучшего друга, который доверил нам свою самую страшную тайну», — эта мысль жгла Чонгука изнутри каленым железом. Он, Чон Чонгук, человек, который всегда кичился своей верностью и преданностью дружбе, совершил самое гнусное, самое низкое предательство. Он посмел прийти в дом к человеку, который укрывает Тэхёна от опасности, и… поцеловать его. Но самым страшным для Чонгука было другое признание, в котором он боялся признаться даже самому себе перед зеркалом. Он не просто поддался минутному импульсу или желанию разозлить высокомерного Кима. Он влюбился. Влюбился окончательно, бесповоротно, до кончиков пальцев. Эта ледяная, безупречная харизма Ким Сокджина, его прямолинейность, его неожиданная, сногсшибательная улыбка в ресторане Хосока и та железная хватка, с которой он прижимал Чонгука к колонне в галерее — всё это проросло в душе младшего Чона глубокими, прочными корнями. Чонгук понимал, что эта любовь — запретная, неправильная, разрушительная для их триады с Чимином и Тэхёном. Она ломала всё, во что он верил. «Тэ сейчас в опасности, его забрал отец, а я… я стою здесь и думаю о том, как пахнут волосы его парня», — Чонгук сжал зубы с такой силой, что на скулах заиграли желваки, а в глазах закипели злые, бессильные слезы. Он ненавидел себя за эту слабость, за этот эгоизм. Ему хотелось повернуть время вспять, вырвать это чувство из груди с корнем, но образ Ким Сокджина, стоящего в полумраке кухни с рассыпанными ягодами у ног и пылающим от гнева взглядом, преследовал его повсюду, превращая его жизнь в сплошную ментальную пытку. — Чонгук, ты меня слышишь? — голос Чимина вернул его к реальности. — Давай попробуем еще раз набрать Тэхёна. Может, его телефон уже включен? Чонгук сглотнул, быстро вытер глаза ладонью и повернулся к другу, натягивая на лицо привычную, угрюмую маску. — Да… давай. Набирай. Я… я тоже попробую написать Хосок-хёну, может, он сможет узнать что-то через свои каналы в бизнесе Кима. Они продолжали биться в закрытые двери неизвестности, не зная, что в этот самый момент Тэхён и Джин уже были на полпути к своей окончательной свободе, оставив позади осколки прошлого. А в это время в элитном особняке в Сонбук-доне, откуда только что со скандалом ушли братья, воцарилась страшная, звенящая тишина. Большой кабинет председателя Кима казался покинутым полем боя, где вместо гильз на полу лежали рассыпанные документы и растоптанная семейная гордость. А в это время в элитном особняке в Сонбук-доне, откуда только что со скандалом ушли братья, воцарилась страшная, звенящая тишина. Большой кабинет председателя Кима казался покинутым полем боя, где вместо гильз на полу лежали рассыпанные документы и растоптанная семейная гордость. Председатель Ким медленно опустился в свое массивное кожаное кресло за столом. Его лицо, обычно такое живое и властное, сейчас казалось серым и осунувшимся. Трость, на которую он всегда опирался с таким достоинством, сиротливо лежала на ковре у его ног. Мужчина тяжело дышал, его правая рука, которой он нанес пощечину Сокджину, до сих пор мелко дрожала. Слова Тэхёна — его вечно покорного, мягкого младшего сына — прозвучали для председателя как смертный приговор. «Ты потеряешь и второго сына… Выбирай: или ты отпускаешь нас прямо сейчас, или у тебя больше нет детей». Старый бизнесмен, привыкший просчитывать риски на десять шагов вперед, впервые в жизни понял, что совершил фатальную, неисправимую ошибку. Он пытался сохранить контроль над наследником, а в итоге собственноручно вытолкнул его из дома, заставив сплотиться со старшим братом, которого Ким так усердно пытался вычеркнуть из истории семьи. Госпожа Ким стояла у окна, обняв себя за плечи. Ее шелковое платье казалось помятым, а безупречная прическа растрепалась. Она тихо, беззвучно плакала, и эти слезы тонкими дорожками смывали дорогую косметику с ее уставшего лица. Она смотрела на пустые кованые ворота особняка, понимая, что ее сыновья больше никогда не переступят этот порог добровольно. — Это всё ты… — тихо, почти шепотом произнесла женщина, не оборачиваясь к мужу. Председатель Ким вздрогнул, его брови нахмурились. — Что ты сказала? Повысь голос, я не слышу твоего бормотания. Госпожа Ким резко повернулась к нему. В ее глазах, всегда таких покорных и испуганных, впервые за двенадцать лет брака вспыхнула настоящая, неудержимая ненависть. Она сделала несколько шагов к столу, указывая пальцем на мужа. — Это всё из-за тебя! — громко, срываясь на крик, повторила она. — Твой контроль, твоя гордость, твоя проклятая корпорация! Двенадцать лет назад ты заставил меня отказаться от моего старшего сына. Ты орал, что он портит репутацию твоей чистой семьи, что он не твоя кровь! И я, дура, послушалась тебя! Я молчала, когда Сокджин уходил из дома с одним рюкзаком в пятнадцать лет! Я предала собственного ребенка ради твоего комфорта! Председатель Ким ударил ладонью по столу. — Замолчи! Я дал тебе всё! Этот дом, статус, деньги, положение в обществе! Твой Сокджин сам выбрал свой путь, он ушел со скандалом! — Он ушел, потому что ты его выжил! — женщина подбежала к столу, тяжело опираясь на него руками и заглядывая мужу прямо в лицо. — А сегодня… сегодня ты ударил его. Ударил человека, который двенадцать лет строил свою жизнь сам, не взяв у нас ни единой воны. Ты думал, что Тэхён останется с тобой после этого? Тэхён любит брата больше, чем всю твою компанию, вместе взятую! Госпожа Ким закрыла лицо руками, и ее плечи судорожно затряслись от рыданий. — Он прав… Тэхён во всем прав. Мы потеряли Сокджина двенадцать лет назад, а сегодня ты собственноручно убил в Тэхёне сына. Они больше не вернутся. У тебя остались твои акции, твои миллиарды и твоя власть. Наслаждайся ими в этом пустом, холодном склепе. А у меня… у меня больше нет детей. Женщина резко развернулась и быстрыми шагами выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью. Председатель Ким остался один. Он посмотрел на свои дрожащие пальцы, затем на пустые кресла напротив, где еще полчаса назад стояли его сыновья — гордые, независимые и абсолютно недосягаемые для его приказов. Великий тиран корейского бизнеса впервые почувствовал себя глубоким, несчастным стариком, чья империя оказалась построена на зыбучем песке чужого несчастья. В квартире в Ханнам-доне вечер окончательно вступил в свои права. За панорамными окнами зажегся неоновый Сеул, но внутри кухонной зоны горел лишь мягкий, теплый свет. Тэхён вышел из душа. На нем была просторная домашняя одежда Джина, которая была ему немного велика, а волосы оставались влажными. Он прошел на кухню, где Джин как раз заканчивал раскладывать по тарелкам простой, но невероятно ароматный ужин — горячий рис, запеченную рыбу и легкий бульон. Джин поднял глаза на брата, критически осмотрел его и пододвинул стул. — Садись. Ешь, пока горячее. И выпей вот это, — Джин поставил перед ним стакан с теплым молоком и медом. — Поможет успокоить нервы. Тэхён послушно сел, взял палочки, но прежде чем приступить к еде, он внимательно посмотрел на щеку Джина. Багровый след почти исчез, но Тэхён до сих пор чувствовал ту острую, пронзительную боль за брата. — Хён… — тихо позвал Тэхён. — Твоя щека… Сильно болит? Джин слегка приподнял бровь, его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз промелькнуло тепло. — Физическая боль — это ерунда, Тэхён. Я бывал в ситуациях и похуже, когда строил галерею. Меня больше беспокоит то, что ты устроил там настоящий бунт. Ты ведь понимаешь, что обратного пути теперь действительно нет? Отец не простит тебе этих слов. — А мне и не нужно его прощение, — твердо ответил Тэхён, и его взгляд стал взрослым и осознанным. — Я сегодня понял одну вещь, хён. Моя настоящая семья — это ты. Ты принял меня, когда я пришел к тебе в дождь. Ты терпел моих шумных друзей, терпел этот дурацкий фарс с «романом», скрывал меня. А они… они просто использовали нас. Я больше не вернусь в тот дом. Даже если мне придется бросить университет и пойти работать грузчиком. Джин медленно сел напротив него, его губы тронула едва заметная, редкая улыбка — та самая чуткая, глубокая улыбка, которая так пугала и восхищала Чонгука. — Грузчиком тебе идти не придется, у меня достаточно средств, чтобы оплатить твою учебу до самой магистратуры, — прямолинейно произнес Джин. — Но твоя решимость мне нравится. Ты вырос, Тэхён. Сегодня в кабинете… я впервые увидел в тебе не маленького плачущего мальчика, а мужчину, способного защитить то, что ему дорого. Тэхён почувствовал, как к горлу подкатил ком от этой редкой, скупой на похвалу, но такой искренней поддержки старшего брата. Он улыбнулся в ответ — открыто и тепло. — Кстати, о друзьях, — Джин посерьезнел, его голос снова стал ровным. — Твой телефон всё еще выключен. Пак Чимин звонил мне в панике, когда тебя забрали. Он действительно очень сильно переживает. Включи телефон и напиши ему, что ты в безопасности. Этот парень заслуживает знать правду. Тэхён замер, вспоминая испуганное лицо Чимина в университете и слова Джина о его скрытых чувствах. Внутри него снова поднялась та самая теплая, трепетная волна. — Да, хён… я сейчас же напишу ему, — тихо сказал Тэхён, вытаскивая телефон из кармана. Он еще не знал, что Чонгук в этот момент сгорает от стыда и любви к Джину, а Чимин молится о его спасении. Линии их четырех судеб после этого дня окончательно завязались в узел, из которого ни один из них уже не сможет выйти прежним.