Линии искренности

Понедельник начался с удушливой, неестественной жары, которая сковала Сеул еще с самого утра. В главном лекционном зале Сеульского университета искусств было шумно: студенты гудели, обсуждая предстоящие просмотры работ, шуршали ватманами и спорили у окон. Тэхён, Чимин и Чонгук сидели на заднем ряду. Внешне их триада казалась прежней, но между парнями явственно ощущалось тесное, наэлектризованное напряжение. Чимин то и дело бросал тревожные взгляды на Чонгука, который крутил в пальцах карандаш, уставившись в одну точку на доске. Младший Чон всё еще пребывал в плену своей упрямой уверенности после субботнего визита в галерею «Аркадия». Он молчал, но это было затишье перед бурей. Тэхён, знавший теперь всю правду о чувствах брата и друга, чувствовал себя так, словно сидел на пороховой бочке. Ложь, окутывавшая их, становилась слишком тяжелой, душной. Она требовала развязки. В тринадцати километрах от кампуса, в прохладном полумраке своего кабинета, Ким Сокджин просматривал утренние отчеты по аукциону. На нем был строгий черный костюм, волосы безупречно уложены, а лицо выражало абсолютную, монолитную сосредоточенность. Но его проницательный ум был далеко от цифр. На полях рабочего блокнота до сих пор оставались едва заметные серые следы от древесного угля — напоминание о субботнем портрете, который он так и не решился уничтожить. В 14:15 идеальный, выверенный до секунды мир братьев Ким раскололся вдребезги. Смартфон Тэхёна, лежавший на деревянной парте, завибрировал так сильно, что привлек внимание всей аудитории. На экране высветился незнакомый городской номер. Тэхён нахмурился, извинился перед преподавателем и, быстро переглянувшись с друзьями, вышел в пустой коридор. — Алло? Ким Тэхён-ши? — раздался в трубке сухой, взволнованный голос личного секретаря его матери. — Тэхён-ши, немедленно приезжайте в центральный госпиталь Каннама. Госпожа Ким… вашу маму только что госпитализировали в отделение реанимации. Острый инфаркт миокарда. Состояние крайне тяжелое. У Тэхёна перехватило дыхание. Земля буквально ушла у него из-под ног, спина врезалась в холодную стену коридора, а телефон едва не выскользнул из дрожащих пальцев. В ту же самую секунду в кабинете галереи «Аркадия» точно такой же звонок раздался на личном номере Ким Сокджина. Секретарь матери знала, на какой риск идет, нарушая двенадцатилетний запрет председателя Кима, но ситуация была критической — женщина умирала, и перед тем, как потерять сознание, она успела прошептать имя своего старшего сына. Джин замер, удерживая трубку у уха. Его ледяное спокойствие, строившееся годами, осыпалось пеплом. Мама. Женщина, которая двенадцать лет назад не нашла в себе сил защитить его от тирании мужа, которая молча смотрела, как пятнадцатилетний подросток уходит в никуда с одним рюкзаком. Джин был глубоко, смертельно обижен на нее все эти годы. Он вычеркнул ее из жизни, запретил себе думать о ней, заменяя семейное тепло сухим карьерным ростом. Но сейчас, слыша страшное слово «инфаркт», Джин понял, что его прямолинейная, суровая броня трещит по швам. Она оставалась его матерью. Его единственной нитью с прошлым. — Джису! Машину к выходу. Живее! — ледяным, но срывающимся голосом крикнул Джин в селектор, срывая с вешалки пальто. Тэхён ворвался в аудиторию бледный как полотно, его губы дрожали, а в глазах стояли слезы. — Чимин… Чонгук… мне надо в больницу. Мама… — он не смог закончить фразу, его голос сорвался на хрип. Чонгук среагировал мгновенно. Он вскочил с места, сгребая в охапку вещи Тэхёна и свои собственные. Его наглая, взрывная натура в моменты реальной опасности трансформировалась в железную собранность. — Моя машина внизу. Чимин, бери его под руку. Едем! Спустя десять минут черная иномарка Чонгука на бешеной скорости вклинилась в плотный поток сеульского трафика. Чонгук уверенно крутил руль, нарушая правила, обходя автобусы по обочине. На заднем сиденье Чимин крепко прижимал к себе дрожащего Тэхёна, который судорожно шептал молитвы, уставившись в окно пустым взглядом. Чонгук смотрел в зеркало заднего вида на Тэхёна и чувствовал, как внутри него растет глухая тревога. Он до сих пор думал, что едет спасать мать своего лучшего друга, чья семья разрушалась на глазах из-за деспотизма председателя Кима. Он не знал, что эта дорога вела его к финалу всей его долгой, запутанной лжи. В это же время с другого конца города, по параллельной магистрали, летела представительская машина Ким Сокджина. Джин сам сидел за рулем, его пальцы сжимали кожаную оплетку с такой силой, что побелели суставы. Его аналитический ум сейчас работал на пределе, просчитывая худшие сценарии. Он знал, что в больнице неизбежно столкнется с председателем Кимом. Знал, что это будет новая война. Но лед в его сердце окончательно растаял, уступая место первобытному, глухому страху потерять ту, которая дала ему жизнь. Белые, стерильные коридоры реанимационного отделения госпиталя Каннам встретили приехавших звенящим, давящим запахом медикаментов и глухим стуком аппаратов искусственного жизнеобеспечения. Чонгук, Чимин и Тэхён буквально выбежали из лифта на четвертом этаже. Возле стеклянных дверей палаты интенсивной терапии уже стояла личная охрана председателя Кима. Сам глава семейства, Ким-старший, сидел на пластиковом стуле в конце коридора. Его трость покоилась между коленей, дорогая шелковая рубашка была расстегнута у ворота, а лицо казалось серым и постаревшим на десять лет. Скандал, устроенный сыновьями неделю назад, и уход Тэхёна нанесли его гордости страшный удар, который в итоге свалил его жену на больничную койку. — Отец! — выдохнул Тэхён, подбегая к нему. — Что с ней?! Что говорят врачи?! Председатель Ким медленно поднял голову, его взгляд был тяжелым, тусклым. Он посмотрел на младшего сына, затем на Чимина и Чонгука, стоявших чуть поодаль. — Врачи борются, Тэхён. Операция идет уже час. Шансы… пятьдесят на пятьдесят. Чонгук стоял за спиной Чимина, внимательно наблюдая за этой сценой. Внутри него росло странное, гнетущее предчувствие. Весь этот антураж — богатая, но глубоко несчастная семья, умирающая женщина, суровый отец — казался ему декорациями к какой-то трагедии, финал которой он не мог предугадать. Внезапно в конце коридора раздались тяжелые, уверенные шаги. Двери лифта распахнулись, и в отделение вошел Ким Сокджин. Его появление подействовало на присутствующих как удар грома. На нем не было пиджака, ворот белой рубашки был помят, а на лице горел неестественный, яростный румянец. Прямолинейный и суровый Джин шел по коридору, словно ледокол, игнорируя охрану, которая инстинктивно подалась назад, не смея перечить старшему наследнику. Чонгук при виде Джина замер, его сердце пропустило удар. Его мозг мгновенно выдал сумасшедшую, ревнивую мысль: «Что он здесь делает?! Зачем парень Тэхёна приехал сюда, к его родителям, которые его ненавидят?» Чонгук сделал шаг вперед, его кулаки сжались. Он был уверен, что Джин приехал поддержать Тэхёна как его любовник, нарушая все запреты председателя. Но то, что произошло в следующую секунду, полностью уничтожило всю логику, всю ложь и все теории, которые Чонгук строил в своей голове неделями. Сокджин проигнорировал Тэхёна. Он прошел мимо застывшего в шоке Чонгука, даже не взглянув на него, и остановился прямо перед председателем Кимом. Его широкие плечи тяжело вздымались, а в карих глазах плескалась такая концентрированная, леденящая ненависть, от которой воздух в коридоре, казалось, застыл. — Это всё ты, — тихо, но с ужасающей, пронзительной силой произнес Джин, указывая пальцем на отчима. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Это твоя проклятая корпорация, твой контроль и твоя гордость довели ее до этого! Мама… она терпела тебя двенадцать лет! Она молчала, когда ты вышвырнул меня на улицу в пятнадцать лет! Она терпела твой деспотизм ради твоего статуса! Ты сломал ее, старик! Ты запер ее в этом золотом склепе в Сонбук-доне, а сегодня она умирает на этом столе из-за тебя! Председатель Ким резко поднялся со стула, тяжело опираясь на трость. Его лицо исказилось от гнева и боли, он замахнулся рукой, словно собирался снова нанести удар, как в прошлый понедельник. — Замолчи, неблагодарный щенок! — прохрипел председатель. — Ты не имеешь права обвинять меня! Твоей матери стало плохо после того, как вы с Тэхёном устроили тот бунт в моем кабинете! Она плакала три дня, крича, что потеряла обоих сыновей! Это вы… вы оба довели свою мать до инфаркта своим непослушанием! Мои сыновья… моя плоть и кровь обернулись против меня, и ее сердце просто не выдержало этого раскола! Коридор погрузился в мертвую, оглушительную тишину, прерываемую лишь писком медицинских мониторов за стеклом. Чон Чонгук стоял, прижавшись спиной к белой стене. Слова председателя Кима — «вы с Тэхёном… потеряла обоих сыновей… моя плоть и кровь» — прозвучали в его голове как взрыв сверхновой звезды. Его аналитический центр, его наглая уверенность, его ревность — всё это в одно мгновение превратилось в груду нелепых, жалких осколков. Он переводил безумный, растерянный взгляд с Ким Сокджина на Ким Тэхёна. Они были похожи. Сейчас, в этой высшей точке семейной трагедии, когда маски были сорваны, Чонгук отчетливо увидел это фамильное, аристократическое сходство в разрезе глаз, в линии подбородка, в том, как оба брата держали спину перед лицом своего деспотичного отца. «Братья… — эта мысль каленым железом выжгла мозг Чонгука, заставляя его задыхаться от нехватки воздуха. — Ким Сокджин — не парень Тэхёна. Он его родной старший брат. Всё это время… вся эта история с любовником… это была ложь. Спектакль для защиты от отца». Чонгук почувствовал, как к горлу подступает горькая, удушливая волна стыда и осознания собственной ничтожности. Он вспомнил свой поцелуй на кухне Джина, вспомнил свои ядовитые обвинения в коридоре ресторана, свой визит в галерею, где он орал на Сокджина, называя его лицемером и изменником, который использует Тэхёна. Чонгук думал, что воюет за сердце друга, думал, что уводит парня у Тэ, презирал себя за это предательство… а на самом деле он всё это время топтался по израненной, кровоточащей семейной драме двух братьев, которые просто пытались выжить под гнетом отца-тирана. Чонгук посмотрел на Чимина. Пак стоял рядом, опустив голову, на его лице не было удивления — только глубокая, скорбная печаль. — Ты знал… — едва слышно, одним движением губ прошептал Чонгук, обращаясь к Чимину. Чимин тихо кивнул, не поднимая глаз. — Знал, Чонгук-а. Тэ случайно проговорился неделю назад в квартире. Сокджин-ши взял с меня слово молчать. Это… это их семейная тайна. Если бы твой брат или Намджун-хён узнали, отец бы уничтожил Сокджина еще раньше. Они защищали друг друга. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как по его щеке катится горячая, злая слеза. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Вся его шальная уверенность, его триумф после поцелуя на террасе аукциона — всё это оказалось фарсом. Он влюбился в мужчину, который был старшим братом его лучшего друга. И этот мужчина ответил на его поцелуй, разрываясь от ужаса, что рушит жизнь Тэхёна. В этот момент двери операционной медленно открылись, и из них вышел главный хирург в испачканном зеленом халате. Он устало снял маску, его взгляд был серьезным. Председатель Ким, Сокджин и Тэхён в одну секунду забыли о своей вражде, делая шаг навстречу врачу. В этот критический миг, перед лицом возможной смерти матери, они снова стали тем, кем были изначально — семьей, связанной общей кровью, общей болью и общей, невыносимой тайной, которая теперь окончательно вышла наружу. Чонгук стоял позади, понимая, что его жизнь больше никогда не будет прежней, а линии их судеб завязались в узел, который теперь можно было только разрубить. Тяжелые автоматические двери операционного блока замерли с глухим гидравлическим щелчком. Главный хирург госпиталя Каннам медленно стянул с лица стерильную маску, обнажая усталое, бледное лицо, покрытое мелкими каплями пота. В его руках была папка с историей болезни, которая сейчас казалась сосредоточением всех страхов и надежд присутствующих в коридоре. Председатель Ким, Сокджин и Тэхён замерли, превратившись в безмолвные изваяния. Даже дыхание, казалось, покинуло их грудные клетки. Семейная война, бушевавшая секунду назад, была грубо и бесцеремонно поставлена на паузу силой жизни и смерти. — Операция завершена, — ровным, профессионально сдержанным голосом произнес врач, переводя взгляд с председателя на Сокджина. — Нам удалось вовремя купировать тромбоз и стабилизировать ритм. Пациентка перенесла стентирование успешно. Кризис миновал. Сейчас госпожа Ким находится в состоянии медикаментозного сна, её перевели в отдельную палату интенсивной терапии на этом же этаже. Ближайшие несколько часов она будет приходить в себя. Тэхён бессильно опустился на пластиковое сиденье, закрывая лицо ладонями, и из его груди вырвался тяжелый, надрывный рывок облегчения. Чимин мгновенно оказался рядом, бережно опуская руку на подрагивающее плечо друга. Председатель Ким заметно обмяк, его пальцы, сжимавшие набалдашник трости, наконец расслабились. Ким Сокджин остался стоять неподвижно. Его суровое лицо не выдало ни единой эмоции, но кулаки, спрятанные в карманах брюк, разжались. Внутренний лед, который он так усердно выстраивал вокруг воспоминаний о матери, окончательно растаял, оставляя после себя лишь глухую, ноющую нежность. Она была жива. И это было единственным, что имело значение в эту минуту. Пока семья Ким справлялась с первой волной облегчения, в нескольких шагах от них, у холодной белой стены, происходило тихое и страшное ментальное разрушение. Чон Чонгук стоял, словно громом пораженный. В его ушах всё еще набатом гремели слова председателя: «мои сыновья… потеряла обоих сыновей». Весь мир, который он так упрямо, по кирпичику выстраивал в своей голове на протяжении последних недель, лежал перед ним в руинах. Ему было больно. Невыносимо, дико, физически больно, словно из его груди без анестезии вырвали кусок живого мяса. Но сильнее этой боли было сокрушительное, удушающее чувство полного, абсолютного обмана. «Они все знали, — пульсировало в его висках, окрашивая мысли в ядовито-черные тона. — Тэхён знал. Сокджин знал. И даже Чимин… Чимин тоже знал. Они все ходили рядом со мной, смотрели мне в глаза, слушали мои пьяные бредни, мою ярость, мою ревность. Они видели, как я сгораю от стыда, считая себя предателем, который уводит парня у собственного лучшего друга. Они позволяли мне чувствовать себя ничтожеством, играя в свою подпольную шпионскую игру!» Чонгук чувствовал себя не просто дураком. Он чувствовал себя грязной марионеткой в чужом кукольном театре. Его наглая, гордая натура не могла вынести такого унижения. Все те поцелуи — на кухне, в коридоре ресторана, на темной террасе аукциона — теперь казались ему не проявлением запретной страсти, а изощренной жалостью или насмешкой со стороны Ким Сокджина. Брата Тэхёна. Взрослого, расчетливого мужчины, который просто забавлялся с импульсивным студентом, пока тот метался в капкане собственной ревности. Чимин, чья чуткость мгновенно зафиксировала опасные изменения в состоянии друга, отстранился от Тэхёна и сделал робкий шаг в сторону Чонгука. — Чонгук-а… — тихо, умоляюще позвал Чимин, протягивая к нему руку. — Чонгук, пожалуйста, послушай. Всё не так, как ты думаешь. Мы хотели сказать… Тэхён тоже поднял голову, его заплаканные глаза выражали искренний, глубокий испуг. Он увидел, как лицо Чонгука стремительно бледнеет, а взгляд становится пустым, стеклянным и леденящим. — Чонгук, умоляю, давай поговорим, — прошептал Тэхён, поднимаясь со стула. — Мы не могли иначе, отец… — Не подходите ко мне, — глухо, едва разлепляя сухие губы, оборвал их Чонгук. Этот тон заставил Чимина застыть на месте. В голосе младшего Чона не было привычной агрессии или взрывного гнева. Там была мертвая, выжженная пустыня. Чонгук посмотрел на Тэхёна, затем на Чимина, и в его взгляде плескалось такое глубокое разочарование, от которого обоим парням стало по-настоящему страшно. Он чувствовал себя преданным теми, кого считал своей единственной семьей в этом университете. — Чонгук… — попытался сделать еще один шаг Чимин. Чонгук не стал слушать. Он резко развернулся на каблуках, глухо стуча массивными ботинками по стерильному линолеуму, и стремительным, размашистым шагом направился к лифтам. Он не оглядывался. Его плечи были напряжены, а пальцы сжимали ключи от машины с такой силой, что металл врезался в кожу. Ему нужно было бежать. Сбежать из этой больницы, от этой идеальной в своем несчастье семьи Ким, от этой лжи, которая едва не лишила его рассудка. Спустя два часа палату интенсивной терапии наполнил мягкий, рассеянный свет вечернего солнца. Аппараты продолжали мерно и тихо пищать, контролируя пульс госпожи Ким. Женщина медленно открыла глаза, блуждая туманным от наркоза взглядом по белому потолку. Первое, что она увидела, когда сознание окончательно вернулось к ней — это силуэты её мужа и младшего сына, сидевших у края кровати. Председатель Ким держал её за руку, на его лице впервые за многие годы читалась искренняя, неприкрытая уязвимость. Тэхён сидел чуть поодаль, преданно и мягко глядя на мать. Однако бледные губы женщины шевельнулись, издавая слабый, едва слышный шепот. Она искала глазами кого-то другого. Кого-то, кого она не видела долгие, мучительные двенадцать лет. — Сокджин… — выдохнула она, и в её глазах блеснули слезы. — Где… мой Сокджин? Председатель Ким помрачнел, его челюсть упрямо сжалась, но спорить с больной женой в её состоянии он не посмел. Он молча кивнул Тэхёну. Младший брат быстро поднялся, вышел в коридор и подошел к Сокджину, который всё это время неподвижно сидел на дальнем диване, в тени коридора, не заходя внутрь, чтобы не провоцировать отца. — Хён, — тихо позвал Тэхён. — Мама пришла в себя. Она… она хочет видеть тебя. Первым. Джин медленно поднялся. Его безупречный костюм был слегка помят, но осанка оставалась прежней. Прямолинейный Ким Сокджин не привык показывать свою слабость, но сейчас, переступая порог стерильной палаты, он почувствовал, как его сердце сжимается от тихой, застарелой боли. Председатель Ким и Тэхён молча вышли из палаты, оставляя старшего сына наедине с матерью. Дверь тихо закрылась. Джин подошел к постели. Он посмотрел на женщину, которая когда-то была центром его вселенной, а затем стала символом его самого большого предательства. Она сильно постарела, вокруг глаз залегли глубокие морщины, а руки казались хрупкими, почти прозрачными. — Сокджин-а… — прошептала госпожа Ким, протягивая к нему дрожащую ладонь. — Мой мальчик… Ты пришел. Джин медленно опустился на стул рядом с кроватью и, помедлив секунду, перехватил её пальцы своими. Его ладонь была большой, сильной и теплой. — Я здесь, мама, — тихо, но твердо произнес Джин. В его голосе не было прежней леденящей стужи, только глубокая, взрослая печаль. — Врачи сказали, что ты в порядке. Тебе нельзя волноваться. — Прости меня… — из глаз женщины покатились крупные слезы, смачивая белую подушку. — Прости меня за то, что не защитила тогда. За то, что отпустила тебя. Все эти двенадцать лет… я жила как в аду, Сокджин. Каждая выставка твоей галереи, каждое твое упоминание в газетах — я собирала эти вырезки втайне от твоего отчима. Я так гордилась тобой. И так сильно винила себя. Джин смотрел на её слезы, и его чуткая, артистическая душа окончательно освободилась от груза многолетней обиды. Он понял, что его мать была такой же жертвой тирании председателя Кима, как и они с Тэхёном. У нее просто не было сил бороться в одиночку. — Всё в прошлом, мама, — мягко ответил Джин, слегка сжимая её пальцы. — Больше не нужно плакать. Я построил свою жизнь. Я сильный. И я больше не злюсь на тебя. Сейчас главное — твое здоровье. Тэхён со мной, он в безопасности, под моей защитой. Отец больше не тронет его, я обещаю тебе. Они говорили долго. Обо всем, что было упущено за эти долгие годы, о выставках, о картинах, о тихой жизни в Ханнам-доне. Это был тяжелый, но такой необходимый разговор, который исцелял обе их израненные души, возвращая им право снова называться матерью и сыном. Спустя сорок минут Ким Сокджин вышел из палаты. Его лицо выглядело посветлевшим, маска ледяного безразличия окончательно исчезла, уступая место спокойной, умиротворенной силе. Он поправил манжеты рубашки и огляделся. В коридоре у окна стояли только Тэхён и Чимин. Атмосфера между младшими парнями была натянутой, тревожной. Председатель Ким уже уехал в офис, чтобы уладить вопросы с прессой и не допустить утечки информации о госпитализации жены, оставив охрану у дверей. Джин подошел к парням, его проницательный взгляд мгновенно зафиксировал отсутствие третьей фигуры. Черная кожаная куртка и тяжелые ботинки Чонгука исчезли из отделения. — Где Чонгук? — прямо спросил Джин, переводя взгляд с брата на Чимина. В его голосе промелькнула едва заметная, скрытая тревога, которую он не смог подавить. После всего, что произошло между ними на аукционе, Джин подсознательно искал глазами этого дерзкого мальчишку, чьи губы до сих пор помнил его разум. Тэхён и Чимин переглянулись, и на их лицах отразилась глубокая, скорбная вина. — Хён… он ушел, — тихо ответил Тэхён, опуская глаза в пол. — Как только отец закричал, что ты мой брат… Чонгук услышал это. Он… он всё понял, хён. Наша ложь… она вскрылась прямо перед ним самым уродливым образом. Джин замер, и его сердце на секунду пропустило удар. Его аналитический ум мгновенно дорисовал картину: Чонгук, который все эти недели сгорал от ревности и вины перед Тэхёном, внезапно узнает, что весь его внутренний ад был построен на нелепой фальшивке. Что мужчина, которого он целовал и уводил из «семьи», на самом деле — старший брат его лучшего друга. — Он был очень сильно уязвлен, Сокджин-ши, — добавил Чимин, и в его голосе послышались слезы. — Он почувствовал себя абсолютно обманутым. Мы с Тэ хотели поговорить с ним, объяснить, почему мы скрывали правду, почему ты просил молчать… Но Чонгук даже слушать не стал. Он просто развернулся и ушел. У него был такой взгляд… словно мы все его предали. Джин медленно повернулся спиной к парням, утыкаясь взглядом в темное стекло окна, за которым Сеул уже зажигал свои вечерние огни. Внутри него снова поднялась та самая паника, смешанная с горьким, удушающим чувством вины. Из-за суматохи с матерью, из-за операции и долгого разговора в палате Джин даже не увидел Чонгука. Он не успел перехватить его взгляд, не успел сказать свои жесткие, но честные слова, которые могли бы остановить эту катастрофу. Мальчишка ушел, унося с собой обиду такой разрушительной силы, которая могла сжечь все их хрупкие связи дотла. «Ты испугался моей уверенности, Ким Сокджин? — словно наяву услышал Джин дерзкий голос Чонгука. — Теперь твоя очередь бегать за мной». Джин сжал кулаки. Игра, которую они вели ради защиты, окончательно вышла из-под контроля, и теперь Ким Сокджину предстоит понять, как вернуть доверие того, кто стал для него важнее всех его контрактов и галерей, пока этот шторм не разрушил их окончательно. Стерильные двери больничного крыла захлопнулись, окончательно разделив участников этой затянувшейся драмы. После того как врачи подтвердили, что жизни госпожи Ким больше ничего не угрожает, всеобщее оцепенение сменилось глухой, изматывающей усталостью. Энергия, которая тоннами уходила на поддержание глупых секретов и ложных теорий, иссякла. Лимиты были исчерпаны. Парни расходились в разные стороны, словно люди, выжившие после крушения поезда, но еще не осознавшие масштаб катастрофы. Тэхён выглядел так, будто из него вынули хребет. Он едва переставлял ноги, полностью опустошенный пережитым страхом за мать и сокрушительным уходом Чонгука. Чимин, понимая, что друга сейчас нельзя оставлять одного в таком состоянии, крепко перехватил его под руку. — Пойдем, Тэ. Нам нужно вернуться в квартиру, — тихо сказал Чимин, натягивая капюшон толстовки. — Тебе нужно лечь, выпить чаю и просто поспать. Хён приедет позже. Тэхён лишь безвольно кивнул. Они вызвали такси и уехали в сторону Ханнам-дона, оставляя за собой шлейф недосказанности и тревоги. Чимин всю дорогу смотрел в окно, молясь про себя, чтобы Чонгук не натворил глупостей на своей бешеной скорости. Ким Сокджин остался стоять на крыльце госпиталя один. Весенний вечерний ветер трепал полы его дорогого пальто, но он не замечал прохлады. Его прямолинейная, безупречная натура сейчас находилась в состоянии глубочайшего когнитивного диссонанса. Мама в порядке — это плюс. Чонгук узнал правду, посчитал себя преданным и ушел с разбитым сердцем — это жирный, катастрофический минус. Джин чувствовал, как внутри него закипает странная, незнакомая глухая ярость вперемешку с отчаянием. Ему, человеку абсолютного контроля, впервые в жизни захотелось сделать что-то совершенно нелогичное. Например, отключить телефон и стереть этот день из памяти. Достав смартфон, он нашел в контактах единственного человека, который умел слушать чужой бред без лишних вопросов и неуместной жалости. — Юнги, — коротко бросил Джин, как только на том конце подняли трубку. — Бросай свои микшеры. Мы идем пить. Это не обсуждается. Мин Юнги на том конце провода лишь тяжело вздохнул, улавливая в голосе друга те самые опасные, вибрирующие нотки, которые не сулили ничего хорошего. — Понял. Адрес скину. Но учти, если ты опять будешь полчаса рассуждать о концептуализме в искусстве, я уйду через десять минут. Спустя час в небольшом, уединенном баре в районе Mapo-gu, где свет был настолько приглушенным, что лица посетителей казались смутными тенями, за дальним столиком разворачивалось историческое событие. Ким Сокджин, признанный эстет, аристократ и гроза сеульских коллекционеров, пил. И пил он далеко не элитное коллекционное вино маленькими глотками. Перед ним стояла батарея из шотов с крепкими традиционными напитками, а сам он уже успел избавиться от галстука, расстегнуть верхние пуговицы рубашки и взъерошить свои идеально уложенные волосы так, что теперь они торчали в разные стороны, напоминая воронье гнездо. Мин Юнги сидел напротив, лениво потягивая свой напиток, и с каждым новым тостом его брови ползли всё выше и выше, грозя доползти до затылка. За все годы их дружбы Юнги видел Джина разным: злым, уставшим, высокомерным, ироничным. Но таким — абсолютно растрепанным, с горящими глазами и несвязным потоком речи — никогда. — Нет, ты послушай, Юнги! — Джин стукнул стопкой по столу так, что жидкость плеснула на полированное дерево. Его проницательность сейчас превратилась в какое-то шальное, пьяное красноречие. — Этот мелкий… этот Чон Чонгук! Он же просто стихийное бедствие! Он ворвался в мою жизнь, наглый, в этой своей кожаной куртке, пахнущий бензином и студенческим максимализмом! И он… он обвинил меня в том, что я робот! Я! Человек с такой тонкой душевной организацией! — Угу, очень тонкой, — буркнул Юнги, подпирая щеку рукой. — Ты вчера на аукционе продал кусок ржавого железа за двести миллионов вон. Действительно, поэт в душе. — Это был концептуальный минимализм, не путай! — пьяно погрозил пальцем Джин, едва не попав Юнги в нос. — Но дело не в железе! Он думал, что я… любовник Тэхёна! Понимаешь? Моего собственного брата! Этот придурок решил, что мы крутим роман! И он страдал! Ходил бледный, дерзил мне, глазами своими огромными сверкал, как олень под фарами! А потом взял — и поцеловал меня на кухне! Юнги едва не поперхнулся своим напитком, резко выпрямляясь на стуле. — Чего сделал? Чонгук? Младший брат Хосока? Тебя? — Да! И ладно бы один раз! — Джин трагично вздохнул, подпирая лоб ладонью и размазывая по лицу остатки своего аристократизма. — В ресторане у Хосока — поцеловал! На террасе моей галереи — опять поцеловал! И самое страшное, Юнги… самое ужасное… я ведь тоже его поцеловал! Я, Ким Сокджин, поддался на провокацию малолетнего бунтаря! А сегодня в больнице всё вскрылось. Отец наорал, что мы братья, Чонгук это услышал, посмотрел на меня так, будто я у него последний кусок рамена отобрал, и сбежал! И теперь мне… мне как-то… нехорошо, Юнги. Налей еще. — Так, хорош, поэт, — Юнги решительно отодвинул от него бутылку. — Тебе уже не наливать надо, а в чувство приводить. Ты в хлам, Сокджин. Если тебя сейчас увидит кто-то из твоих спонсоров, акции «Аркадии» рухнут до уровня плинтуса. Джин в ответ лишь издал какой-то невнятный, страдальческий звук, уронив голову прямо на сложенные руки на столе. Пока в баре Ким Сокджин оплакивал свою разрушенную репутацию и потерянный контроль, Чон Чонгук уже третий час безцельно бродил по ночным улицам. Машину он оставил где-то на парковке, понимая, что в таком взвинченном состоянии садиться за руль — верный способ вписаться в ближайший столб. Ветер приятно холодил лицо, но внутренний пожар никак не утихал. Чонгук чувствовал себя полным идиотом. Обида на Тэхёна и Чимина уже немного притупилась, уступая место какой-то дикой, абсурдной иронии судьбы. «Старший брат… Он всё это время был его братом, — думал Чонгук, пиная пустую жестянку из-под газировки. — А я строил из себя героя-любовника, воевал с ветряными мельницами, страдал из-за предательства дружбы… Боже, какой позор». Судьба, однако, обладала весьма специфическим чувством юмора. Чонгук свернул в один из тихих переулков Mapo-gu, планируя поймать такси до дома, как вдруг его внимание привлекли странные звуки, доносившиеся со стороны служебного выхода одного из баров. — Да чтоб тебя… Ким Сокджин, подними свои длинные ноги! — раздался из темноты яростный, приглушенный полушепот, переходящий в откровенный мат. — Ты весишь как целый состав твоих дурацких скульптур! Вставай, конина аристократическая! Чонгук замер, прищурившись. Под тусклым светом фонаря разворачивалась поистине комичная сцена. Невысокий парень в черной кепке и безразмерной толстовке — Мин Юнги — пытался утащить на себе бесформенное, но явно дорого одетое тело, которое упорно отказывалось принимать вертикальное положение. — Юнги-я… — раздался из глубин этого тела удивительно знакомый, но сейчас совершенно невнятный, растягивающий гласные голос. — Куда мы идем? Я не хочу домой… Там эскизы… Там Чонгук в углу нарисован… Уголь пачкается, Юнги… Он меня во всем винит… Чонгук почувствовал, как у него отвисает челюсть. Этого просто не могло быть. Ким Сокджин, этот ледяной монумент, человек-калькулятор, эталон стиля и высокомерия, сейчас буквально сползал по кирпичной стене, цепляясь дорогими туфлями за асфальт, пока Юнги пытался удержать его за подмышки. — Да мне плевать на твоего Чонгука, у меня сейчас пупок развяжется! — пропыхтел Юнги, в очередной раз пытаясь подтянуть Джина вверх. Но галерист внезапно потерял точку опоры, и они оба с глухим стуком и сочным корейским матом начали заваливаться назад, прямо на мусорные баки. Чонгук, ведомый исключительно инстинктом спортсмена и диким, непреодолимым любопытством, в три прыжка оказался рядом. Он вытянул свои сильные, тренированные руки и буквально в последний момент перехватил падающую конструкцию, принимая основной вес Ким Сокджина на себя. Юнги, тяжело дыша и поправляя съехавшую на глаза кепку, уставился на спасителя. Его глаза округлились, когда он узнал парня, о котором Джин только что страдал последний час. — О… А вот и виновник торжества. Легок на помине, — пробормотал Юнги, вытирая пот со лба. — Чонгук, верно? Слава богу, у тебя есть мышцы. Забирай это сокровище, я больше не могу. Чонгук даже не ответил. Он был слишком занят тем, что пытался удержать Джина, который, почувствовав под руками чью-то крепкую и теплую опору, немедленно уткнулся носом куда-то ему в шею, шумно и пьяно выдыхая. — О… пахнет бензином… — пробормотал Джин, не открывая глаз, и его руки сами собой поползли по плечам Чонгука, намертво цепляясь за его куртку. — И кожей… Юнги, ты купил новую куртку? Ты стал таким мягким… и большим… — Сокджин-ши, — выдавил из себя Чонгук, чувствуя, как его собственное лицо начинает гореть от такой неожиданной близости, а вся былая обида куда-то стремительно улетучивается, сменяясь диким желанием заржать. — Вы что, издеваетесь? Вы в каком состоянии вообще? Джин медленно, с огромным трудом приподнял голову. Его карие глаза, обычно такие пронзительные и холодные, сейчас были абсолютно затуманены, веки подрагивали, а на щеках горел яркий, пьяный румянец. Он сфокусировал взгляд на лице Чонгука, моргнул один раз, другой, а затем на его лице расплылась на удивление глупая, совершенно детская и счастливая улыбка. — Чонгук-а… — протянул Джин, и его палец ткнулся Чонгуку прямо в щеку, в тот самый шрам. — Настоящий… Ты не холст… Ты не уголь… Пришел меня ругать, да? Наглый мальчишка… Избалованный ребенок… — Так, ребята, я умываю руки, — Юнги сделал два шага назад, открывая багажник своей машины. — Чонгук, грузи его на заднее сиденье. Я отвезу вас в его квартиру. Тэхён там с Чимином, они разберутся. Но если этот галерист заблеет мне салон, отмывать будешь ты. Чонгук, вздохнув, поудобнее перехватил Джина под бедра, буквально отрывая его от земли. Ким-старший оказался на удивление длинным, его ноги путались, а сам он продолжал что-то бессвязно бормотать, пытаясь обнять Чонгука за шею обеими руками. — Чонгук-а… — шептал Джин ему прямо в ухо, пока парень тащил его к машине. — Ты только Тэхёну не говори… что я тебя поцеловал… Он расстроится… Он думает, что я идеальный хён… А я не идеальный… Я робот с поломанной шестеренкой… Чонгук аккуратно затолкнул это пьяное, бархатное несчастье на заднее сиденье и сел рядом, удерживая Джина за плечи, чтобы тот не скатился на пол. Когда машина Юнги тронулась с места, Чонгук посмотрел на растрепанного, спящего у него на коленях Ким Сокджина, и внутри него впервые за этот сумасшедший день воцарился абсолютный, умиротворенный покой. Правда раскрылась, маски были сброшены, и этот пьяный, беззащитный Ким Сокджин нравился ему сейчас ничуть не меньше, чем тот ледяной галерист на террасе. Машина Мин Юнги плавно скользила по полупустым ночным улицам Сеула. В салоне пахло старой кожей, мятной жвачкой и тяжелым, сладковатым шлейфом алкоголя, который исходил от заднего сиденья. Ким Сокджин окончательно перестал совершать попытки доказать, что он великий галерист, и теперь просто тихо сопел, уткнувшись лбом в плечо Чонгука. Его длинные пальцы всё еще судорожно сжимали край черной кожаной куртки парня, словно это был единственный якорь в его внезапно перевернувшемся мире. Юнги бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, перестраиваясь в правый ряд для поворота на мост Ханнам. — Так, молодежь, через пять минут будем у Сокджина, — глухо пробормотал Юнги, щелкая рычагом поворотника. — Готовься тащить этот мешок с искусством на двадцать второй этаж. Я донесу только его туфли, и то из уважения к бренду. Чонгук посмотрел на бледное, расслабленное лицо Джина. На его лбу залегла маленькая, едва заметная складка — даже во сне Ким-старший о чем-то тревожился. Чонгук вспомнил Тэхёна в больничном коридоре: бледного, дрожащего, испуганного, которого Чимин буквально держал на себе. Тэхён только что пережил самый страшный кошмар в своей жизни — чуть не потерял мать. Ему нужно было поспать, прийти в себя в тишине, а не выслушивать пьяные бредни старшего брата и таскать его по ванной комнате. — Хён, — негромко, но твердо позвал Чонгук, поднимая глаза на Юнги. — Разворачивайся. Мы едем ко мне. Юнги от неожиданности чуть не пропустил поворот, резко крутанув руль и выругавшись сквозь зубы. — Чего? К тебе? Парень, ты вообще соображаешь, что говоришь? Этот господин протрезвеет в чужой квартире и предаст нас всех анафеме. Ты его характер знаешь? Он же прямолинейный, как рельса, и гордый, как весь состав конгломерата Ким! — Разворачивайся, Юнги-хён, — повторил Чонгук, и в его голосе проступила та самая упрямая, взрослая собранность, которая всегда появлялась у него в критические моменты. — Тэхён сегодня чуть с ума не сошел в больнице. Он истощен. Чимин повез его отдыхать. Если мы сейчас притащим туда это… пьяное чудо природы, Тэ не уснет. Он будет бегать вокруг него с тазами, минералкой и чувством вины. Моя квартира пустая, никто мешать не будет. Мин Юнги покачал головой, но спорить не стал. В словах младшего Чона была железная, пусть и неожиданная забота. Он круто развернул машину на ближайшей развязке, направляясь в сторону холостяцкого логова Чонгука. — Ну, смотри, Чон Чонгук, — хмыкнул Юнги, переключая передачу. — Сам потом будешь объяснять этому спящему красавцу, почему он проснулся не в своем шелковом постельном белье, а на твоих хоть и дорогих но студенческих простынях. Квартира Чонгука встретила их привычным полумраком, запахом дорогого парфюма, спортивной резины и легким беспорядком, свойственным молодому парню. Юнги честно помог дотащить Джина до спальни, после чего с чувством выполненного долга бросил ключи на тумбочку в прихожей. — Всё, моя миссия завершена, — Юнги зевнул, поправляя кепку. — Я поехал спать. Удачи, герой. Дверь закрылась, и Чонгук остался один на один с Ким Сокджином. Галерист сидел на краю огромной кровати, глупо моргая и пытаясь расстегнуть пуговицы на своей рубашке. Без своего привычного холодного взгляда и строгой осанки он выглядел невероятно мило и комично. Весь его аристократический лоск окончательно капитулировал перед алкоголем. — Чонгук-а… — протянул Джин, безуспешно пытаясь выпутать палец из петли рубашки. — Эти пуговицы… они против меня. Они… концептуально заклинили. Чонгук не выдержал и тихо рассмеялся. Этот звук заставил Джина поднять голову и уставиться на него своими огромными, затуманенными глазами. — Сидите смирно, господин Ким, — мягко сказал Чонгук, опускаясь на колени прямо перед ним. Его большие, сильные руки уверенно легли на грудь Джина, быстро и аккуратно расстегивая упрямые пуговицы. — Ты такой… эффективный… — пробормотал Джин, качнувшись вперед и едва не ткнувшись носом в лоб Чонгука. — И совсем не злишься? Я ведь… я ведь обманул тебя. Тэхён мой брат. Младший. Я должен был его защитить… от отца. Отец страшный, Чонгук-а. Он бьет больно… Чонгук замер на секунду, его сердце болезненно сжалось. Теперь, зная всю правду, он понимал, сколько боли скрывалось за этой ледяной маской. Он аккуратно снял с Джина дорогую рубашку, помог ему переодеться в свою огромную, пахнущую чистым хлопком серую футболку, которая на удивление хорошо села на широкие плечи мужчины, и уложил его на подушки. Джин тут же свернулся калачиком, подтягивая одеяло до самого подбородка. Его растрепанные волосы разметались по подушке, а на губах блуждала мягкая, сонная улыбка. Чонгук не пошел спать в гостиную. Он придвинул массивный стул прямо к кровати, сел, упираясь локтями в колени, и стал просто смотреть на Джина. В полумраке комнаты, под мерное дыхание спящего мужчины, Чонгук чувствовал, как внутри него тает последняя обида. Он смотрел на эти правильные, красивые черты лица и понимал, что этот человек пророс в нем так глубоко, что никакая ложь и никакие тайны уже не смогут вырвать его из сердца. Чонгук и сам не заметил, как его веки потяжелели, и он уснул, положив голову на край матраса, прямо у руки Сокджина. В это же время в роскошном пентхаусе Ким Сокджина в Ханнам-доне царила совершенно иная атмосфера. Квартира казалась огромной, пустой и пугающе тихой. Тэхён сидел на диване в гостиной, поджав под себя ноги и завернувшись в мягкий плед. Перед ним на столике стояли две нетронутые кружки с ромашковым чаем, который Чимин приготовил полчаса назад. Сам Чимин мерил шагами комнату от окна к двери, то и дело проверяя экран телефона. Телефоны Чонгука и Сокджина были вне зоны доступа — у одного села батарея после сумасшедшего дня, а второй просто отключил его еще в баре. И эта неизвестность буквально сводила младших парней с ума. — Чимин, — тихо, сорванным голосом позвал Тэхён, прижимая подушку к груди. — А вдруг Чонгук… вдруг он попал в аварию? Ты же видел, в каком состоянии он ушел из больницы. Он был такой бледный. Он ведь думает, что мы предали его. Что мы развлекались. Чимин остановился посреди комнаты и тяжело вздохнул, потирая воспаленные от слез и усталости глаза. Его чуткая душа сейчас разрывалась на части. Он переживал за Чонгука как за брата, и в тоже время его сердце болело за Тэхёна, который сидел перед ним, абсолютно сломленный и беззащитный. — Не думай о плохом, Тэ, — Чимин подошел к дивану и мягко опустился рядом, забирая у Тэхёна подушку и перехватывая его холодные ладони. — Чонгук злится, это правда. У него есть на это полное право. Но он умный парень. Он не станет гробить себя. Скорее всего, он просто поехал к Хосок-хёну или закрылся у себя в квартире. А твой хён… Сокджин-ши тоже взрослый человек. Он найдет способ всё исправить. — Я так боюсь, Мин-а… — Тэхён шмыгнул носом, и из его глаз снова покатились крупные, бесшумные слезы. — Всё так запуталось. Мама в больнице, отец в ярости, Чонгук нас ненавидит… Если бы не ты, я бы, наверное, прямо там, в коридоре, с ума сошел. Спасибо, что ты рядом. Всегда. Чимин смотрел на плачущего Тэхёна, и внутри него что-то с треском оборвалось. Все те месяцы, что они провели бок о бок, вся та скрытая нежность, все те недосказанные слова и взгляды, которые они прятали за маской крепкой студенческой дружбы, сейчас хлынули наружу безудержимым потоком. Этот день — с его страхом смерти, сорванными масками и обнаженной правдой — обнажил и их собственные чувства, которые больше невозможно было контролировать. Ложь вокруг них рухнула, оставляя место только для абсолютной, кристальной честности. — Тэ… — тихо позвал Чимин. Его голос дрожал от переполнявших его эмоций. Тэхён поднял на него свои влажные, огромные глаза. В полумраке гостиной лицо Чимина казалось невероятно близким, а его взгляд был таким глубоким и полным такой отчаянной, преданной любви, что у Тэхёна перехватило дыхание. Чимин не стал больше думать. Его прямолинейный порыв, рожденный из недель молчания и заботы, заставил его податься вперед. Он мягко, но уверенно обхватил лицо Тэхёна ладонями, стирая большими пальцами слезы с его щек, и прижался своими губами к его губам. Это не было похоже на те дикие, штормовые поцелуи Чонгука и Сокджина. Это был поцелуй, полный нежности, накопленной годами дружбы, разделенной боли и безграничного доверия. Тэхён от неожиданности вздрогнул, его сердце сделало сумасшедший кульбит, но уже через секунду он выдохнул прямо в губы Чимина, закрывая глаза. Его руки сами взлетели вверх, цепляясь за плечи Пака, притягивая его ближе к себе. Они целовались медленно, бережно, словно пытаясь этим поцелуем залечить все те раны, что нанес им этот сумасшедший понедельник. В этой пустой, огромной квартире в Ханнам-доне они наконец-то нашли свою тихую гавань. Чувства, которые они так долго прятали, переполнили их через край, смывая остатки страха и одиночества. Натянутые нити их судеб наконец-то связались в один прочный узел, даря обоим надежду на то, что после любого, даже самого страшного шторма, обязательно наступит рассвет.