Принцип неопределённости

После того вечера что-то изменилось. Клэй не стал переезжать к Джорджу и не требовал немедленной терапии. Он просто… был рядом. Каждый день присылал сообщение: «Позавтракал?». Каждое утро звонил в дверь в семь тридцать с пакетом свежих булочек и соком. Каждый вечер проверял, закрыл ли Джордж окно или выключил ли обогреватель, потому что Джордж забывал такие вещи, погружённый в учёбу или в апатию. Джордж сопротивлялся. Сначала. — Ты не обязан, — буркнул он на четвёртый день, когда Клэй пришёл с гречкой и курицей. — У тебя своя жизнь. — Моя жизнь сейчас — это готовить для тебя гречку, потому что ты считаешь, что обед — это опционально, — спокойно ответил Клэй. — Ешь. Джордж ел. По чуть-чуть, через силу, но ел. А потом у него впервые за долгое время появилась энергия дочитать параграф не в полусне, а с живым интересом. — Ты это специально делаешь? — спросил он как-то, когда Клэй проверял его задачу по термодинамике. К слову, задача была решена верно, но Клэй всё равно нашёл более элегантный способ. — Что именно? — Подсовываешь мне задачи с двойным дном. Чтобы я думал, а не просто механически щёлкал. Клэй улыбнулся, той своей теплой, немного грустной улыбкой. — Ты всегда любил думать, Джордж. Просто последнее время ты разучился получать от этого удовольствие. Он меня знает, — подумал Джордж с болью и благодарностью. — Он знает меня лучше, чем мои родители. Лучше, чем я сам. Но идиллия длилась недолго. Во вторник, через неделю после обморока, Джорджу позвонил отец. — Сынок, твоя мать сказала, что ты был в медпункте, — голос отца звучал непривычно мягко. — Что случилось? — Просто упал в обморок. Не поел перед парой. — Ты всегда был рассеянным. — Отец вздохнул. — Ладно. Мы вернёмся в пятницу. Приготовь справку из медпункта. И… Джордж? — Да? — Твоё девятое место — это временно. Я уверен, ты исправишься. Ты же наш сын. Джордж сжал телефон так, что экран треснул — не сильно, тонкая паутинка в углу. Исправится. Конечно, исправится. Он всегда должен исправляться. Быть лучше. Быстрее. Умнее. Никакой слабости. И.... никакой гречки по утрам. Он написал Дриму: «Родители возвращаются в пятницу. До следующей недели не приходи, пожалуйста. Они не должны тебя видеть». Ответ пришёл через три минуты: «Понял. Но если что-то случится — ты знаешь мой номер». Джордж не ответил. В пятницу вечером родители вошли в квартиру: отец с дипломатом, мать с чемоданом, оба в деловых костюмах, от которых пахло самолётом и дорогим парфюмом. — Грязно, — сказала мать, оглядывая кухню. — Ты не убираешься? — Убираю, — соврал Джордж. На самом деле он не мыл посуду три дня, потому что не видел в этом смысла. — А это что? — мать открыла холодильник и достала пакет с гречкой. — Ты научился готовить? — Друг приносил, — ответил Джордж и тут же пожалел. Мать подняла бровь. — Друг? У тебя появились друзья? — в её голосе было столько искреннего удивления, что это было больнее любого оскорбления. — Забудь. — Джордж, — вмешался отец. — Мы не хотим давить. Но нам нужен твой рейтинг успеваемости за эту неделю. И результаты контрольной по квантовой физике. — Контрольная была в среду. Результаты будут в понедельник. — И на какой балл ты рассчитываешь? Джордж замер. Он знал, что ответ должен быть: «На девяносто пять и выше». Но правда была в другом. — Примерно на восемьдесят пять, — сказал он. — Мне было плохо в тот день. Лицо матери вытянулось. Отец молча достал телефон и начал что-то печатать. — Восемьдесят пять, — повторила мать. — Ты хоть понимаешь, что восемьдесят пять — это даже не четвёрка? — Это твёрдая четвёрка. — Не в нашем доме. — Она вздохнула, потерла переносицу — жест, который Джордж копировал, сам не замечая. — Ладно. Завтра в десять утра репетитор по матанализу. В субботу — подготовка к экзамену по термодинамике. В воскресенье — разбираешь задачи по квантовой физике. — Мам, я устал. — Ты всегда устаёшь, когда речь заходит об учёбе. Это не усталость, Джордж. Это лень. Преодолевай. Она ушла в спальню, громко хлопнув дверью. Отец мельком глянул на сына с чем-то похожим на сожаление, но не сказал ни слова. Ночью Джордж лежал на кровати, смотрел в потолок и считал. Не овец. Трещины. Семь больших, четырнадцать маленьких. Трещины не размножались и не давали советов. Трещины были просто трещинами. Он не плакал. Слёз не осталось. Он просто достал из тумбочки старый канцелярский нож. Не потому, что планировал что-то серьёзное. Просто… ему нужно было почувствовать что-то, кроме этой ледяной пустоты. Провёл лезвием по предплечью — неглубоко, ровно настолько, чтобы выступила тонкая алая линия. Боль была приятной. Контролируемой. Она говорила ему: «Ты существуешь. Ты можешь чувствовать. Ты не машина». Он сделал пять линий. Потом обработал антисептиком. Знал, что нужно. Мать медсестра, когда-то давно показывала. Завернул руку в старую футболку и натянул толстовку с длинным рукавом. Утром мать не заметила. Отец тоже. Джордж почувствовал странное облегчение.