Ты ведь правда существуешь?

Чуя проваливался в сон — тот самый, глубокий, без сновидений, когда тело становится ватным, а время перестаёт существовать. Он почти уже добрался до той сладкой точки небытия, где нет ни портретов, ни карих глаз, ни навязчивых снов о незнакомце. И тут телефон ожил. Вибрация разнеслась по прикроватной тумбочке, как надрывный гул отбойного молотка. Чуя дёрнулся, вслепую шлёпнул ладонью по тумбочке, едва не отправив телефон в пол, и наконец схватил его — липкими со сна пальцами, не глядя на экран. — АЛЛЁ? — рявкнул он в трубку с той степенью ярости, которая доступна только разбуженному человеку в четыре часа утра. — О, ты ещё не спал? — раздался на том конце голос Тачихары — бодрый, довольный, наглый до невозможности. Чуя замер. Отвёл телефон от уха. Посмотрел на экран. 04:20. Четыре. Двадцать. Грёбаного. Утра. Он снова прижал трубку к уху. Голос его стал тихим — тем особенным, опасным шёпотом, который обычно предшествует убийству. — Тачихара. Ты. Случайно. Не охуел. В такое время звонить? — Да не ори ты, — лениво парировал друг, и Чуя физически увидел его ухмылку — эту дурацкую, самодовольную, которая всегда появлялась на лице Тачихары, когда он делал что-то идиотское. — Я, между прочим, с хорошими новостями. — Если это не новость о том, что ты решил больше никогда не пользоваться телефоном, то мне неинтересно. Тачихара проигнорировал угрозу с такой лёгкостью, будто Чуя сказал «доброе утро». — Я урвал последние билеты на концерт самого Дазая Осаму! Чуя моргнул. Повисла пауза. — И что? — переспросил он ледяным тоном. — Это не причина звонить мне в четыре двадцать грёбаного утра, Тачихара. Ничего подобного не является причиной. Даже если бы сам бог спустился с небес и вручил мне эти билеты лично — это не причина. — Ещё какая причина, — голос Тачихары сочился счастьем, и даже сквозь динамик было слышно, что он улыбается во весь рот. Чуя вдруг остро пожалел, что они не в одной комнате — чтобы можно было запустить в эту улыбку чем-нибудь тяжёлым. — Ты завтра… так, погоди… — Послышался шорох бумаги. — А, вот. Ты завтра, то есть уже сегодня, ближе к семи свободен? У Чуи дёрнулся глаз. — У меня вообще выходной, Тачихара. Выходной! Это значит, что я собирался спать. Как все нормальные люди. В субботу. До полудня. А не вставать в семь утра, чтобы… — Вот и прекрасно! — перебил Тачихара так, будто Чуя только что сам вызвался. — В семь жду тебя у центра. Концерт в восемь, но нужно успеть к началу. Спокойной ночи! — Какой, нахуй, ночи? Уже утро, дебил! — заорал Чуя в трубку, но в ответ услышал лишь короткие гудки. Тачихара отключился. Чуя уставился на телефон с чувством, близким к религиозному экстазу от ненависти. Экран горел холодным светом, высвечивая в темноте спальни его собственное лицо — заспанное, взбешённое, с торчащими во все стороны рыжими волосами. — Пидорасина, — выдохнул он с чувством. — Агх… Телефон полетел на соседнюю подушку. Чуя откинулся на спину и уставился в потолок, который в темноте казался бесконечным серым полотном. И как теперь, блять, уснуть? Он перевернулся на живот. Зарылся лицом в подушку. Перевернулся обратно. Скинул одеяло — холодно. Натянул обратно — жарко. В голове, как назло, заиграла какая-то дурацкая мелодия, которую он слышал вчера в супермаркете. — Дазай Осаму, — пробормотал Чуя в потолок. — Кто это вообще такой? Он не следил за современной музыкой. Пейзажи, натюрморты, заказы — вот его мир. А не эти… песенки. Но раз Тачихара так рвался, значит, концерт стоящий. Или просто билеты достались по дешёвке. И то и другое было одинаково вероятно. Чуя закрыл глаза. Сон не шёл. Он полежал ещё минут десять, глядя, как медленно, сантиметр за сантиметром, серый прямоугольник окна наливается предрассветной синью. Где-то за стеной закашлялся сосед. На улице чирикнула первая, самая наглая птица. — Дазай Осаму, — повторил Чуя уже тише, пробуя имя на вкус. — Хреновое имя. Слишком вычурное. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза. Если повезёт, он успеет поспать хотя бы два часа. А потом — этот дурацкий концерт, толпа народу, Тачихара с его вечным идиотским счастьем… И ни одного портрета до самого вечера. Чуя уснул с мыслью, что, может быть, это и к лучшему. Может быть, день без рисования того незнакомца поможет выкинуть его из головы. Через час зазвенел будильник.