Ты ведь правда существуешь?

— Отпусти! Синяк оставишь же! — возмущался Чуя, пытаясь вырвать запястье из железной хватки Тачихары. — Да не вопи ты! Почти пришли, — бросил тот через плечо, даже не думая ослаблять хватку. Чуя дёрнулся ещё раз — бесполезно. Тачихара вцепился в него так, будто нёс на буксире тонущий корабль. Рыжий только вздохнул, смирившись с участью поклажи, и позволил тащить себя сквозь толпу. А толпа была, мягко говоря, впечатляющей. — Ебать, тут народу, — выдохнул Тачихара, когда они наконец влились в общую массу. Чуя огляделся. И вправду — людей было очень, очень много. Они заполнили всё пространство от входа до самой сцены плотным, живым, гулящим морем. Воздух пах потом, духами, алкоголем и предвкушением. Где-то впереди взвизгнула девушка, кто-то крикнул «Дазай, я тебя люблю!», и этот крик утонул в общем гуле голосов. Чуя почувствовал себя маленьким. Не в переносном смысле — физически. В этой толпе каждый сам за себя, и если Тачихара сейчас его отпустит, его просто сметут. — Тем более если я отпущу твою руку, ты потеряешься, — подтвердил его мысли Тачихара, словно прочитав их. — И потом ищи тебя, рыжего, в этом море лысых и бритых. — Сам ты лысый, — огрызнулся Чуя по привычке, но хватку друга больше не пытался разжать. Тачихара ловко, как угорь, протискивался сквозь толпу, расталкивая всех локтями и не особо извиняясь. Чуя плёлся следом, ловя на себе злые взгляды тех, кого задели, и мысленно извиняясь за двоих. Наконец друг резко остановился, и Чуя влетел ему в спину. — Пришли, — довольно сказал Тачихара. — Место что надо. Прямо у сцены. Чуя потер ушибленный нос и поднял взгляд на сцену. Пустую. Пока. — Сколько там времени? — спросил он, доставая телефон. Экран вспыхнул холодным светом. — Четыре минуты до начала. — Идеально, — Тачихара потирал руки, как кот, дорвавшийся до сметаны. — Сейчас начнётся. Эти четыре минуты тянулись вечность. Чуя переминался с ноги на ногу, разглядывал толпу, сцену, аппаратуру, снова толпу. Ему было не по себе. Какое-то странное, липкое чувство поселилось в груди — будто вот-вот должно случиться что-то, что перевернёт всё. Глупость. Обычный концерт. Обычный певец. Обычный выходной, который он мог бы провести в постели. — Начинается, — шепнул Тачихара, и Чуя поднял голову. Свет погас. Толпа взревела. А потом на сцену вышел он. Дазай Осаму. Зал взорвался таким ором, что Чуя невольно прижал ладони к ушам. Кричали все: девушки, парни, даже какой-то пожилой мужчина в третьем ряду. Имя «Дазай» звучало отовсюду, как молитва, как заклинание, как божество, которому поклоняются тысячи. Но Чуя не слышал ничего. Он просто смотрел. Кудрявые каштановые волосы, падающие на лоб. Карие глаза — живые, искрящиеся, с той самой бесконечной глубиной, которую он выводил кистью на  портретах. Белая рубашка, чёрные брюки. И улыбка — та самая, детская, беззаботная, будто ему десять, и весь мир — большая игровая площадка. Чуя застыл. Ноги стали ватными. Где-то внутри, в районе солнечного сплетения, оборвалось что-то важное, и воздух закончился. Он не мог дышать. Не мог моргнуть. Не мог отвести взгляд. Потому что на сцене стоял ОН. Тот, кого Чуя рисовал два месяца. Тот, кто снился ему каждую ночь. Тот, чьё имя он не знал — но теперь знал. Дазай. Дазай Осаму. — Ты чего? — голос Тачихары донёсся сквозь вату в ушах. — Чуя? Эй, ты какой-то белый. Чуя не ответил. Его пальцы сами вцепились в плечо друга — так сильно, что побелели костяшки. Он не чувствовал силы хватки. Не чувствовал ничего, кроме дикого, первобытного узнавания. Вот он. Живой. Настоящий. — Чуя, блять, ты меня пугаешь! — Тачихара попытался повернуть его к себе, но Чуя стоял как вкопанный, глядя на сцену стеклянными глазами. На сцене Дазай что-то сказал в микрофон — Чуя не расслышал слов, но зал засмеялся. Тот самый смех, который снился ему по ночам. Тот самый. До последней ноты. — Это он, — выдохнул Чуя одними губами. — Кто? Дазай? Ну да, он, — Тачихара нахмурился. — Ты его узнал? Слушал что ли перед концертом? А говорил, что не знаешь такого. Чуя не ответил. Он смотрел на сцену, и где-то глубоко в душе, на самом дне, что-то щёлкало — как замок, который наконец открыли правильным ключом. Восемь портретов. Два месяца снов. И вот — он стоит в десяти метрах. Живой. Настоящий. Улыбается. — Тачихара, — голос Чуи сел до хрипа. — Что? — Я его знаю, — прошептал Чуя. — Я не знаю, как, но я его знаю. Тачихара открыл рот, чтобы сказать что-то умное — но в этот момент Дазай повернул голову, и его взгляд скользнул по толпе. Равнодушно. Небрежно. Через головы, через поднятые руки, через телефоны с камерами. На секунду — всего на секунду — их взгляды встретились. Чуя перестал дышать. Дазай замер. Улыбка сползла с его лица на долю мгновения — такое короткое, что никто в зале не заметил. Но Чуя заметил. Он видел, как расширились карие глаза, как дёрнулись пальцы на грифе гитары. А потом Дазай отвел взгляд. Продолжил петь. Улыбнулся снова — но уже не той, настоящей улыбкой, а сценической, для всех. Чуя стоял, вцепившись в плечо Тачихары, и чувствовал, как мир рушится и складывается заново. — С тобой точно всё в порядке? — осторожно спросил друг. — Нет, — честно ответил Чуя. — Но, кажется, скоро будет.