Год которого не было

По дороге в особняк никто не говорил ни слова. Тишина в салоне была тяжёлой, давящей, каждый переживал произошедшее по-своему. Исо сидел на заднем сиденье, глядя в окно на проплывающие мимо огни ночного Трабзона. Рокко рядом с ним молча сжимала телефон, ожидая новостей от своих людей. Фатих вёл машину, сосредоточенно глядя на дорогу. Гезеп едва сдерживал слезы. Исо заметил, что Оруч сидит  неестественно напряжённо, и его рука снова прижата к животу. — Оруч, — позвал Исо, наклоняясь вперёд. — Как ты? — Нормально, — отмахнулся Оруч, даже не обернувшись. — Всё в порядке. Исо переглянулся с Рокко. Та, прищурившись, всмотрелась в Оруча. Что-то в его голосе показалось ей подозрительным. Она бесшумно придвинулась ближе и, не спрашивая разрешения, щадрала край его куртки. В свете восходящего солнца блеснула тёмная, влажная ткань, расползающаяся алым пятном. — У тебя швы разошлись, — сказала она ровным, безэмоциональным тоном, но в голосе её слышалась тревога. — Останови машину, Фатих. — Чёрт, Оруч! — выругался Фатих, нажимая на тормоз. — Зачем ты влез в перестрелку? Тебе нельзя было даже вставать! — Я не мог по-другому, — глухо ответил Оруч. — Они хотели убить их. Я не мог сидеть сложа руки. Фатих хотел возразить, но сдержался. Он уже собирался развернуться в сторону больницы, когда Оруч, поняв его намерения, резко перебил: — В больницу не надо. Мы едем домой. Я не хочу снова лежать в этой чёртовой палате, где вокруг только запах антисептиков и белые стены. Фатих сжал челюсть, но спорить не стал. Он знал упрямство брата, знал, что если Оруч что-то решил, переубедить его почти невозможно. Они доехали до особняка в полной тишине. Когда машина остановилась, братья помогли Оручу выбраться из салона. Он опирался на их плечи, с трудом переставляя ноги, и почти не чувствовал их. Внутри всё горело от боли. Фатих и Исо практически отнесли его в комнату и уложили на кровать. — Выйдите все, — коротко приказала Рокко, скидывая куртку и закатывая рукава — Мы можем помочь, — попытался возразить Фатих. — Я сказала — выйдите, — повторила она уже жёстче. — Мне  нужно что бы никто не дышал мне в затылок. Действуйте. Фатих неохотно вышел, закрывая за собой дверь. Рокко подошла к кровати и, не спрашивая разрешения, принялась помогать Оручу снять куртку и рубашку. Тот попытался отстраниться, застеснявшись. — Не дёргайся, — сказала Рокко, ловко стягивая с него одежду. — Ты не первый мужчина которого я раздеваю. И, уверяю тебя, ничего нового я не увижу. Если увижу, — усмехнулась она, — заплачу тебе сто долларов за шоу. Оруч фыркнул, но смех тут же перешёл в стон — боль в разошедшихся швах была невыносимой. Рокко действовала быстро и уверенно. Она обработала рану спреем с лидокаином, дождалась, пока он подействует, и принялась зашивать. Её пальцы двигались точно, плавно, без лишних движений. Оруч наблюдал за ней, и, несмотря на боль, в его голосе послышалось уважение: — У тебя лёгкая рука. Техника — как у профи. Где училась? — У жизни, — ответила Рокко, не отвлекаясь от работы. — И у некоторых упрямых мужчин, которые отказывались ехать в больницу по разным причинам. Пришлось научиться зашивать на коленке. — А как же я? — усмехнулся Оруч. — Тоже в список упрямых попал? — Ты в особом списке, — хмыкнула она, затягивая швы. — видимо захотел стать Леонидом Рогозовым номер два. — Кем? — переспросил Оруч, нахмурившись. Рокко закончила зашивать, наклеила хирургический пластырь и, откинувшись на спинку стула, пояснила: — тюТы же вроде доктором был, неужели вам о нем не рассказывали ? Леонид Рогозов. Советский хирург. Во время арктической экспедиции у него случился аппендицит. До ближайшей больницы — сотни тысяч километров, помощи ждать неоткуда и он сам себе сделал операцию, в зеркало глядя. Представляешь? Вот это характер. — Я почитаю о нём, — серьёзно пообещал Оруч. Рокко кивнула и протянула ему стакан с водой и таблетку. — Русские антибиотики, — сказала она. — Уничтожат любую заразу, которая могла попасть внутрь, пока ты скакал по горам, уподобившись козлам Адиля Кочари. Оруч принял таблетку, запил, и несколько секунд молчал, глядя в потолок. Рокко присела на край кровати и внимательно посмотрела на него. — Мы с тобой не друзья, — тихо сказала она. — Мы знакомы чуть больше недели. Но я всё равно спрошу: как ты? Оруч ответил не сразу. Он смотрел в одну точку, собираясь с мыслями. — Я не знаю, — честно признался он. — Я рад, что Элени жива. Рад, что Адиль и Эсме наконец воссоединились. Но я так чертовски зол на Адиля. На Эсме. На всю свою семью за то, что они сделали. И на себя. — На себя? — переспросила Рокко. — За то, что я оказался таким бесхребетным, — горько сказал Оруч. — Что не рассказал секрет раньше. Что не пошёл в полицию. Что не смог защитить Исо. Что столько лет жил с ненавистью к Фатиху, когда он был не виноват. Мне так стыдно. Рокко слушала его, не перебивая. Когда он замолчал, она мягко, почти с теплотой сказала: — Послушай меня, Оруч. Я не претендую на роль твоего духовника или жилетки. Но то, что ты чувствуешь, — это нормально. Нормально злиться. Нормально быть расстроенным. Нормально испытывать боль и тебе не должно быть стыдно за свои чувства. — Откуда ты знаешь? — спросил Оруч, поднимая на неё глаза. — Потому что вы с братом мыслите одинаково, — ответила Рокко. — Фатих тоже всё время пытается взять на себя все грехи мира и расплатиться за них. Он никогда никого из вас не винил в том что с ним произошло. И ты не должен. Виновные уже понесли наказание. Шериф никогда не выйдет из тюрьмы, а Зарифе потеряла все что у нее было включая уважение сыновей и возможность наладить нормальные отношения с вами.  Она поднялась, подошла к двери и уже взявшись за ручку, обернулась: — Отдыхай. У нас впереди ещё чертовски много дел. Завтра будет новый день. Она вышла, оставив дверь приоткрытой.  Оруч смотрел в потолок и чувствовал, как внутри понемногу отпускает. На душе всё ещё было тяжело, но рядом с ним были люди, которые не дадут ему упасть. И этого было достаточно, чтобы продолжать жить. *** Адиля прооперировали. Пулю извлекли, но перелом малоберцовой кости оказался серьёзным — теперь ему предстояло провести в гипсе около пяти недель. Он лежал на больничной койке, бледный, осунувшийся, с капельницей в руке, но живой. Эсме всё ещё трясло. Даже когда она сидела, её руки дрожали, плечи вздрагивали, и она не могла остановить эту мелкую, нервную дрожь. Элени сидела рядом с матерью, сжимая её ладонь, но и сама не могла справиться со слезами — они текли по её щекам без остановки, она плакала уже несколько часов подряд. Фадиме молчала. Она сидела в углу палаты, уткнувшись взглядом в одну точку на белой стене. Её глаза были сухими и пустыми. Она пыталась собраться с силами, но внутри всё было слишком пусто, слишком холодно. Она смотрела на стены больницы, на брата, на Эсме и Элени, но не чувствовала ничего — только глухую, давящую усталость. Адиль, приходя в себя после наркоза, обвёл взглядом палату. Увидев состояние своих женщин, он стиснул зубы. Сколько можно? Сколько ещё они будут страдать из-за него? — Дядя Амирум, — позвал он хрипло. — Подойди. Старик приблизился к койке, наклоняясь ближе. — Слушай меня внимательно, — сказал Адиль, стараясь говорить твёрдо, несмотря на боль. — Отвези женщин домой. В Кочари. И не выпускай их из виду. Увеличь охрану в особняке и на фермах. Вооружи пастухов. Тимур не отстанет от нас после сегодняшнего. Он будет мстить. — Сделаю, Адиль, — кивнул Амирум. — Не волнуйся. Эсме, услышав это, сорвалась с места и бросилась к койке мужа. Она начала бить его по груди кулаками, слёзы градом катились по её лицу. — Почему ты не рассказал нам?! — кричала она, не в силах сдерживаться. — Почему ты не сказал, что он идёт? Это не конец?! Мы чуть не погибли! Нашу дочь чуть не забрали опять! Если бы не братья... Она осеклась, прикрыв рот рукой. Её била дрожь. Она думала о мальчике, которым был Фатих, — запуганном, загнанном в угол собственными родственниками, о том самом мальчике, которого она помнила в Фуртуне. И сейчас, когда она вспомнила сильного мужчину, который спас её от смерти, она не могла соединить эти два образа в один. Пазл не складывался. Как мальчик, которого травили и использовали, стал тем, кто пришёл на помощь, несмотря на всё, что ему пришлось пережить? — Я не знаю, — прошептала Эсме, опускаясь на колени рядом с койкой. — Я не знаю, как это возможно... Амирум мягко подошёл к ней, положил руку на плечо. — Госпожа Эсме, — сказал он тихо. — Нам нужно ехать. Вам нужно отдохнуть. Эсме поднялась, шатаясь, и, взглянув на мужа, позволила Амируму увести себя к выходу. Элени последовала за ней, вытирая слёзы. Фадиме, не проронив ни слова, поднялась следом, даже не взглянув на брата. Она прошла мимо него, как тень, и вышла из палаты, оставляя за собой гулкую тишину. Когда дверь за ними закрылась, Адиль остался один. Он лежал в пустой палате, глядя на белый потолок, и думал. Долго. Тяжело. Обо всём, что произошло. О том, как он чуть не потерял всех, кого любил. О том, как братья Фуртуна, которых он ненавидел, спасли его семью, не попросив ничего взамен. О том, что его жажда мести едва не уничтожила всё, ради чего стоило жить. Он закрыл глаза. В голове билась только одна мысль: как ему искупить свою вину? Как загладить всё зло, которое он причинил? И можно ли вообще это сделать? *** Ночь опустилась на больницу тихо и тяжело. Адиль лежал в палате, пытаясь уснуть, но боль в ноге и бесконечные мысли не давали покоя. Он уже почти задремал, когда за дверью раздались крики, топот и звуки борьбы. Адиль, превозмогая боль, схватил костыли, стоявшие у кровати, и с трудом поднялся. Он вышел в коридор — и застыл. В конце коридора бушевал мужчина. Он вырвался из наручников, размахивал руками, кричал что-то нечленораздельное, а рядом с ним суетился персонал больницы и полицейский. Мужчина был огромным, явно находился в состоянии сильнейшего психоза. Он схватил за горло медсестру, которая пыталась его успокоить, и начал душить. Девушка захрипела, лицо её посинело. Адиль не раздумывал. Он шагнул вперёд, подставил костыль под ноги буйного пациента — и тот, потеряв равновесие, рухнул на пол. Полицейские мгновенно навалились на него, заламывая руки и защёлкивая наручники. Мужчина взревел от ярости, пытаясь вырваться, но подскочивший седовласый мужчина в белом халате ловко сделал ему укол в шею. Через несколько секунд пациент затих, обмяк, и его поволокли в другую палату. Полицейские благодарно кивнули: — Спасибо, доктор. Вы вовремя. — Я не доктор, — ответил Адиль, пытаясь отдышаться. — Я пациент. — Тогда спасибо, что помогли, — улыбнулся седовласый мужчина, поправляя халат. — Я Фикрет Явуз, новый психиатр. —Адиль Кочари. Полицейские попросили всех разойтись, а медбрат помог Адилю вернуться в палату и устроиться на кровати. — Что с этим мужчиной? — спросил Адиль, когда медбрат поправлял ему подушку. — Привезли на психиатрическое освидетельствование, — ответил тот, вздыхая. — Он и раньше бывал у нас. Приступы гнева, поколачивал жену и сына. Но сегодня он сорвался окончательно — забил их молотком. Жена в реанимации, мальчика спасти не удалось.  Адиль замер. Он смотрел на медбрата, но не видел его. В голове билась одна мысль: этот человек избивал свою семью. Избивал жену, избивал ребёнка, пока однажды не перешёл черту. И он, Адиль, чем отличался от него? Он не поднимал руку на своих женщин, нет. Но он заставлял их страдать по-другому — своей ненавистью, своей жаждой мести, своей одержимостью. Он оставлял их в страхе и боли. Медбрат ушёл, пожелав спокойной ночи. Адиль остался один. Он смотрел в потолок, слышал, как за стеной шумит ветер, и понимал, что это тот самый момент, когда нужно наконец остановиться. Если он продолжит идти по этому пути, то когда-нибудь тоже переступит черту. Где-то в больнице слышались шаги медсестёр, а где-то далеко, в особняке Кочари, его женщины пытались уснуть, всё ещё вздрагивая от пережитого ужаса. И Адиль знал, что должен стать тем человеком, который сможет их защитить. Настоящим защитником, а не тем, кто сеет страх. *** Утром к Адилю приехал комиссар полиции — высокий, сухопарый мужчина с усталыми глазами и вечным запахом кофе и табака. Он сел на стул у койки, открыл папку и начал говорить ровным, официальным тоном, не поднимая глаз. — Господин Кочари, мы провели допросы всех задержанных. Они в один голос утверждают, что не знают, кто их нанял. Доказательств причастности Тимура Волкова к нападению на вас и вашу семью у нас нет. Мы проверили его алиби — оно безупречно. Он был в другом городе, есть свидетели. Адиль молча смотрел в стену . Он знал, что так и будет. Тимур не из тех, кто оставляет следы. Он слишком умён, слишком осторожен, чтобы попасться на такой глупости. — Мы выставим несколько патрульных машин у вашего особняка, — продолжил комиссар, закрывая папку. — На время. Но вы должны понимать, что без доказательств мы не можем держать их там вечно. — Понимаю, — коротко ответил Адиль, не поворачивая головы. Комиссар поднялся, попрощался и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Адиль остался один. Он смотрел в потолок, и в голове его проносились мысли, одна тяжелее другой. Гнев и самонадеянность сыграли с ним злую шутку. Он чуть не потерял всё — сестру, жену, дочь — из-за собственной гордыни. Из-за того, что решил, будто может один справиться с врагом, которому нет дела до правил и чести. Он снова и снова прокручивал в голове события последних дней. Братья Фуртуна могли не вмешиваться. Могли просто сидеть в своём особняке и ждать, пока Тимур добьет его. Но они приехали. Все. Вместе с Гезепом. «Жизнь за жизнь, Кочари! Больше мы ничего тебе не должны!» — голос Оруча до сих пор звучал в ушах, полный боли и горечи. И Адиль слышал в этих словах не только злость, но и усталость. Усталость человека, который уже не раз платил за чужие ошибки. Сколько раз он подвергал этих ребят опасности, считая это само собой разумеющимся? Сколько раз он требовал от них платы за то, что они не совершали? Их грех заключался только в том, что они родились в семье Фуртуна. И именно они расплачивались за всё — Исо был на грани смерти, Оруч потерял здоровье и дом, Гезеп был изгнан. А он, Адиль, всё требовал и требовал, не замечая, как разрушает жизнь людей, которые не были его врагами. Боль нарастала внутри него, давила на грудь, мешала дышать. Он попытался встать, но нога не слушалась. Он ударил кулаком по подушке, потом по стене. Крик вырвался из груди — глухой, сдавленный, полный отчаяния. Медсестры вбежали в палату, попытались его успокоить, но он не слышал их. Он слышал только собственный голос, проклинающий себя за всё, что он натворил. Его удержали, укололи успокоительное. Боль постепенно отступила, сознание начало плыть, и он провалился в тяжёлый, пустой сон. Когда он очнулся, в палате было тихо. За окном светило солнце, где-то пели птицы. А на стуле рядом с его койкой сидел седовласый мужчина в белом халате — доктор Фикрет. Он не говорил ничего. Просто сидел, глядя на Адиля внимательными, спокойными глазами. И в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. Адиль посмотрел на него долгим взглядом и наконец, с трудом выдавил: — Доктор... мне нужна помощь. Фикрет кивнул. — Я знаю, — сказал он тихо. — И я здесь, чтобы помочь. Расскажите, что вас мучает. Адиль закрыл глаза и начал говорить. Сначала медленно, нехотя, а потом всё быстрее и быстрее, выплёскивая всё, что накопилось в его душе за последние месяцы. Гнев, страх, стыд, боль. Всё, что он носил в себе, не позволяя никому увидеть слабость. Он говорил о своей мести, о том, как хотел уничтожить всех, кто был связан с Фуртуна. О своей гордости, которая не давала ему признать, что он ошибался. О чувстве вины перед семьёй, которую чуть не потерял.  Фикрет слушал, не перебивая. И когда Адиль замолчал, он мягко сказал: — Вы не первый, кто проходит через это, господин Кочари. Но вы один из немногих, кто готов признать, что нуждается в помощи. Это уже большой шаг. Адиль не ответил. Он просто смотрел в потолок и чувствовал, как впервые за долгое время внутри появляется что-то, похожее на надежду. Он не знал, сможет ли исправить всё, что натворил. Но он знал, что должен попытаться. *** Прошло несколько дней с того страшного утра, но Фадиме всё ещё не могла прийти в себя. Она сидела в своей комнате в особняке Кочари, сжавшись в комок на кровати, и мелкая дрожь не отпускала её. Руки тряслись, плечи вздрагивали, зубы иногда начинали выбивать дробь, даже когда в комнате было тепло. Она снова и снова прокручивала в голове тот момент. Грузовики, набирающие скорость. Рёв моторов, от которого, казалось, содрогалась земля. Беспомощность, когда она не могла пошевелиться, когда верёвки врезались в запястья, а смерть была так близко, что она чувствовала её дыхание на своей шее. Ещё чуть-чуть — и её бы раздавило. Ещё мгновение — и она бы умерла. Фадиме закрыла глаза, и слёзы снова потекли по щекам. Она плакала уже не в первый раз за эти дни, но слёзы не приносили облегчения. Они лишь напоминали о том, что она могла не проснуться сегодня утром. Что она могла никогда больше не увидеть солнце, не почувствовать ветер, не услышать голос брата, не увидеть больше глаз Исо. Но потом в её голове проскользнула другая мысль — она пришла не сразу, а пробивалась сквозь страх и боль, словно свет сквозь тучи. Он пришёл ей на помощь. Исо пришёл. И не только он, Оруч, Гезеп, Фатих, Ева. Все они, те, кого она считала врагами, приехали и спасли её. Спасли её брата, его жену, их дочь.  Они были там, когда никто другой не мог помочь. Они не были обязаны это делать. У них был полный моральный и физический шанс остаться в стороне. После всего, что Адиль сделал с ними — отнял имущество, пытался уничтожить их род, — они могли просто смотреть и ждать, пока Кочари сожрут сами себя. Но они пришли. Фадиме открыла глаза и посмотрела в окно. За стеклом светило солнце, ветер шевелил ветви деревьев. Мир продолжал жить своей жизнью, несмотря на всё, что случилось. Может быть, для мира между семьями ещё не всё потеряно? Эта мысль пришла внезапно и обожгла изнутри. Может быть, есть шанс, что этот кошмар, длившийся годами, наконец закончится? Что ненависть, которая питала их столько лет, начнёт угасать? Что они смогут жить, не оглядываясь через плечо, не боясь ножа в спину? А может быть... может быть, для неё и Исо ещё не всё потеряно? Фадиме провела рукой по лицу, вытирая слёзы. Она вспомнила, как смотрела на него в тот день у горящего особняка — новый Исо, с короткой стрижкой, в чёрной куртке, холодный и недосягаемый. Она вспомнила, как он разговаривал с Евой, как обнимал её за плечи тем же жестом, каким когда-то обнимал её саму. И внутри закипала ревность, смешанная с болью. Но он пришёл. Он спас её. Значит, в нём ещё остался тот прежний Исо, тот, который любил её вопреки всему? Или это было просто чувство долга, обязанность, оставшаяся от той жизни, которую он забыл? Фадиме не знала ответа. Но она решила, что не будет гадать — она узнает. Когда-нибудь, когда всё утихнет, когда страх отпустит, она найдёт его. Она заставит его посмотреть на неё и хотя бы попытаться вспомнить. Или, если память не вернётся, заставит его узнать её заново. Фадиме медленно встала с кровати, подошла к окну и посмотрела на горизонт.  Где-то там, за горами и лесами, жил человек, который был её мужем, ведь Фадиме так и не подписала бумаги на развод. Человек, который не помнил её. Но она помнила его. И она была готова ждать и верить, что однажды всё встанет на свои места. *** Доктор Фикрет Явуз приходил к Адилю каждый день. Сначала Адиль не горел желанием делиться переживаниями с посторонним человеком — он сам попросил о помощи, но когда седовласый психиатр садился напротив и внимательно смотрел на него, все слова застревали в горле. Он отмалчивался, отвечал односложно, отводил взгляд. А когда Фикрет задавал слишком личные вопросы, Адиль грубил, повышал голос, требовал оставить его в покое. — Я не для того сюда пришёл, чтобы вы копались у меня в голове, — рявкнул он на второй день. — Я просто хотел, чтобы меня успокоили. Дайте мне таблеток и уходите. Фикрет не обижался. Он спокойно смотрел на Адиля, выдерживая паузу, и тихо отвечал: — Таблетки не решат ваших проблем, Адиль. Они лишь заглушат боль, но она никуда не уйдёт. Рано или поздно она вернётся. Я не могу вас заставить. Но я здесь, когда вы будете готовы говорить. И он уходил. А на следующий день возвращался снова. Садился на тот же стул, задавал тот же вопрос: «Как вы себя чувствуете сегодня?» И ждал. Терпеливо. Бесконечно. С каждой следующей сессией лёд понемногу таял. Адиль начал говорить. Сначала отрывисто, неохотно, но потом — всё больше и больше, выплёскивая боль, которая копилась внутри двадцать лет. Он больше не грубил. Он устал сопротивляться. Он рассказал свою историю. О том, как вражда с семьёй Фуртуна разрушила его жизнь. О том, как у него отняли семью, отняли любимую женщину, как он двадцать лет не знал, что у него есть дочь. О том, как недавно выяснилось, что Элени жива — её продали в Грецию, а Фуртуна знали об этом, но молчали. О том, как Исо, сын убийцы его отца, женился на его сестре. Как все они, все Фуртуна, знали правду, но скрывали её от него. Адиль говорил и чувствовал, как слова срываются с губ, а внутри становится легче, будто он вынимает из себя осколки старой раны. Он говорил о голосе в голове, холодном, злобном, который шептал ему уничтожить их всех, заставить страдать так же, как страдал он сам. — Этот голос не даёт мне покоя, — признался Адиль. — Он говорит, что они должны заплатить. Что я должен отомстить. Но я больше не хочу его слушать. Фикрет спокойно слушал, не перебивая. — А что ты чувствуешь, когда он говорит с тобой? — спросил психиатр. — Злость, — ответил Адиль. — И стыд. Потому что из-за моей слепоты, из-за моего гнева пострадали самые невиновные. Оруч и Исо. Их семья совершила эти преступления, да. И они скрывали правду. Но они сами не были виноваты. И я никогда не хотел им смерти. Я полюбил этих парней, чёрт подери! Я полюбил их, а они... Он замолчал, сглотнув ком в горле. — Они пришли мне на помощь. После всего, что я с ними сделал, после того, как я отнял у них всё, разорил их семью, чуть не убил их мать и бабушку — они всё равно пришли. Они спасли моих женщин. Они спасли меня. Адиль закрыл глаза, и его плечи дрогнули. — Но я всё ещё зол, — тихо сказал он. — Чертовски зол. На них, на себя, на весь мир. Кем это меня делает? Сумасшедшим? Психопатом? — Это делает тебя человеком, — мягко ответил Фикрет. Он поднялся, прошёлся по кабинету, остановился у стола и, облокотившись на него, посмотрел на Адиля. — Вы не псих, Адиль. То, что вы набрались смелости и попросили о помощи, — это огромный шаг. Не каждый способен на это. — Но это не исправит всего, что я сделал, — глухо сказал Адиль. — Вы правы, — кивнул Фикрет. — Прошлое не изменить. Но вы можешь начать меня ваше будущее. И вы уже начали это делать. Адиль поднял на него глаза. — Мне нужно лечь в больницу для душевнобольных? Фикрет улыбнулся и покачал головой. — У вас нет психических расстройств, которые требуют госпитализации. Но я думаю, что у вас травма. — Травма? — переспросил Адиль. — Да. ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство. Это не болезнь в привычном смысле — это душевная травма, которая появляется у людей, переживших тяжёлые, травмирующие события. Она может вызывать тревогу, панику, гнев, агрессию, чувство вины или беспомощности. Иногда эти чувства возвращаются в виде навязчивых, ярких и реалистичных воспоминаний — так называемых флешбэков. В большинстве случаев психика справляется со стрессом. Человек переживает ситуацию и постепенно отпускает её. Но учитывая, сколько раз за последние двадцать лет вас терзали и снова ранили, я честно удивлён, что взрыв произошёл только сейчас. Вероятно, вы просто дошли до своего предела. Адиль слушал, не перебивая. Внутри него что-то шевелилось — страх, надежда, неверие. — Это можно вылечить? — спросил он. — Да, — твёрдо ответил Фикрет. — Как и вашу ногу, это потребует времени и сил. Это будет непросто, и возможно, принесёт новую боль. Но вы уже доказали, что вы сильный человек. Ты справишься. Адиль выдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — И что мне делать? — Мы будем работать, — сказал Фикрет. — Я не хочу сажать вас на антидепрессанты и нейролептики, если нет острой необходимости. Постараемся справиться без медикаментов. Но я не обещаю, что будет легко. Адиль посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — Доктор, вы правда думаете, что мне это поможет? Фикрет встретил его взгляд и медленно, уверенно кивнул. — Мы сделаем для этого всё, что в наших силах. Всё остальное зависит только от вас господин Адиль. Кочари закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри впервые за долгое время зарождается что-то, похожее на надежду. Он не знал, сколько времени займёт этот путь, но он знал одно: он готов идти. Ради себя, ради своей семьи, ради тех, кого он любил и чуть не потерял. Потому что он не хотел больше быть тем человеком, который живёт в тени своего гнева. *** Следующие недели для братьев Фуртуна прошли в делах и заботах.  Фабрика никуда не делась — вместе с работниками, логистикой и поставками. Жизнь продолжала идти дальше.  Нужно было одобрять урожаи, проводить экспертизы, выплачивать зарплаты. Пока Оруч и Исо залечивали свои раны, Ева, Фатих и Гезеп взяли на себя большую часть нагрузки. С логистикой разобрались быстро — грузовики «Шахин Лоджистик» уже на вторые сутки были под завязку забиты коробками с премиальным чаем и мчались в сторону России. С остальным было сложнее. Усиливали охрану, нанимали новых людей, устанавливали улучшенную систему видеонаблюдения, над которой Гезеп работал вместе с Исо. Младший Фуртуна постепенно приходил в себя. В работе ему помогало то, насколько педантично он всегда вёл свои записи — выручки, продажи, договора, новые плантации. Он за несколько минут разобрался в собственных записях и объяснил Еве значение многих терминов и сокращений, с которыми она сталкивалась впервые. Несмотря на то, что женщине приходилось часто ездить между особняком и фабрикой, они проводили вместе много времени. Исо было комфортно рядом с этой взрывной блондинкой, которая, когда это было необходимо, становилась профессиональной, деловой и собранной, как советский танк перед выстрелом. Она не лезла в душу, не задавала лишних вопросов, но всегда была рядом, когда он или Оруч нуждался в помощи. И было кое-что ещё, что заставляло Исо искать общества женщины. Фатих. Исо заметил, что брат только зубами не скрипит, находя их вместе — склонившимися над очередным документом или готовящими ужин на кухне подшучивая друг над другом. Фатих смотрел на Еву с такой смесью тоски и обожания, что Исо становилось почти неловко. Исо не мог не признать, что понимал, почему брату нравится эта женщина. Она была красивой, умной, надёжной, как бетонная стена.  Между ней и его братом явно было что-то ещё, кроме их перемигиваний и саркастических шуточек.  Исо как-то спросил её, как долго она знает Фатиха. — Почти восемь лет, — отозвалась женщина, не отрываясь от бумаг. Восемь лет. Большой срок, чтобы достаточно хорошо узнать человека и понять, что он из себя представляет.  Исо так и порывался задать брату вопрос, какого чёрта он роет землю носом вокруг Евы, но так и не решался взять эту женщину за руку.  Ему казалось, что это не его дело, что он не имеет права лезть в чужую жизнь. Но он видел, как Фатих смотрит на неё, и чувствовал, что брат страдает. «Скажи ей, чёрт возьми», — думал Исо, глядя на них. Но он молчал, понимая, что это не его война. К тому же у него действительно хватало собственных забот. Он уже дважды посещал невролога, нейрохирурга и регулярно общался с психологом. Госпожа Сельма, его психолог, была женщиной лет пятидесяти. У неё были тёмные волосы с лёгкой проседью и цепкий, но тёплый взгляд карих глаз. Она выглядела как настоящая английская леди — строгие, но стильные костюмы, шёлковые блузки, аккуратный макияж. Каждый раз она наливала Исо чай в красивую фарфоровую чашку с цветочным орнаментом, и этот ритуал почему-то успокаивал его. — Выздоровление — это процесс, — говорила она, глядя на него поверх очков. — Прежде чем станет лучше, может стать хуже. Не зацикливайтесь на этом. Мы будем двигаться постепенно, восстанавливая по крупицам то, что вы потеряли, Исмаил. Вы понимаете, что вам повезло? Вы живы, вы можете говорить, ходить. Людям с такими травмами нередко приходится учиться заново делать самые элементарные вещи. А для вашей травмы вы продвигаетесь семимильными шагами. Исо мог только кивать и действительно радоваться, что всего лишь потерял часть памяти, а не остался инвалидом благодаря Уюбхану. Они говорили о многом — о его детстве, о недостатке отцовской фигуры, о братьях, о его обиде на мать, о ненависти к дяде. И, конечно, о его жене. — Я не знаю, что чувствовать, — честно признался Исо на одном из сеансов. — У меня была жена. Фиктивная. Но что-то в этом браке было. Что-то, что я не могу объяснить логикой. — Расскажите подробнее, — мягко попросила Сельма, делая пометки в блокноте. Исо показывал ей фото. Их свадьба, праздник в честь развода Эсме, их совместные снимки. Он смотрел на эти фотографии и не узнавал человека, который улыбался с них, обнимая девушку, которая сейчас была для него чужой. — Она красивая, — заметила Сельма, разглядывая одно из фото. — Очень красивая, — отозвался Исо, и сам не заметил, как тепло прозвучал его голос. Сельма улыбнулась уголками губ, но промолчала. — Исмаил, — сказала она после паузы, — наши чувства не всегда продиктованы логикой. Вас с Фадиме загнали в угол, заставили вступить в брак ради спасения её жизни. Только вы двое знали обо всём и хранили эту тайну. Я не удивлена, что это могло вас сблизить. Кроме того, вы оба — младшие дети в своих семьях. Дети, выросшие без родителей. Вы сами сказали, что её воспитывал брат, вас — госпожа Эсме. Фактически вы были сиротой при живой матери. Это тоже могло стать фактором вашего сближения. — Вы думаете, доктор? — Это всего лишь догадка. Но без части истории, рассказанной госпожой Фадиме, я могу строить только теории. Вот если бы вы согласились на парную терапию... — Нет, — категорически сказал Исо. — Мы уже бывшие супруги. В этом нет смысла. — Так чего же вы хотите, Исмаил? — внимательно посмотрела на него женщина, откладывая блокнот. — Чего вы на самом деле хотите? Исо замолчал. Вопрос застал его врасплох. Он смотрел на чашку с чаем, на узор на фарфоре, на свои руки, сжатые в замок. — Я хочу вернуть свою жизнь, — наконец сказал он. — Я хочу снова чувствовать себя целым человеком, а не так, как будто у меня оторвали какой-то жизненно важный кусок и оставили истекать кровью. Я хочу избавиться от этих сводящих меня с ума непонятных чувств! — Расскажите подробнее про эти чувства, — мягко сказала Сельма. — Когда они появляются? Что их вызывает? Исо снова замолчал, собираясь с мыслями. Когда он впервые заметил эти чувства? В больнице? Когда Фадиме держала его за руку? Или когда она стояла на дороге, глядя на него с такой болью, что у него самого перехватывало дыхание? — Я не знаю, — честно признался он. — Это происходит неожиданно. Я могу сидеть за столом, работать, смотреть телевизор — и вдруг что-то щёлкает внутри. Я чувствую пустоту, как будто мне не хватает воздуха. И я не понимаю, чего мне не хватает, потому что у меня есть всё — работа, братья, дом. Но внутри всё равно пусто. И я злюсь на себя за то, что не могу понять, что со мной происходит. Сельма слушала его внимательно, не перебивая. Когда он закончил, она кивнула, аккуратно сложив руки перед собой. — Это нормально, Исмаил. Ваш мозг пытается восстановить утраченные связи. То, что вы не можете вспомнить сознательно, продолжает жить в вашем теле, в ваших реакциях, в ваших ощущениях. Тело помнит то, что разум, возможно, забыл. Именно поэтому вы чувствуете пустоту — не потому, что чего-то лишены, а потому, что часть вашего опыта осталась за гранью сознания. Исо нахмурился, пытаясь осмыслить её слова. — Вы хотите сказать, что моё тело помнит, даже если я не помню? — Я говорю, что опыт не исчезает бесследно. Он остаётся с нами — в наших привычках, в наших реакциях, в том, как мы чувствуем. И иногда, даже не осознавая этого, мы реагируем на то, что когда-то было важной частью нашей жизни. На людей, на запахи, на звуки, которые когда-то имели для нас значение. Но чтобы понять, что именно вызывает вашу реакцию, нужно время и готовность прислушиваться к себе. Исо покачал головой, чувствуя разочарование. — Но как я могу понять, если я ничего не помню? Как я могу доверять чувствам, которые кажутся мне чужими? — Вы можете начать с того, чтобы не отвергать их, — сказала Сельма, глядя на него с мягкой улыбкой. — Вместо того чтобы злиться на себя за эти ощущения, попробуйте просто позволить им быть. Спросите себя: что именно я чувствую? Где в теле я это чувствую? С какими воспоминаниями или образами это связано? И не пытайтесь найти логическое объяснение. Иногда мы просто должны принять, что часть нашего опыта остаётся за пределами слов. Она помолчала, давая ему время переварить услышанное. — Я не говорю, что вы должны что-то делать с этим прямо сейчас, — добавила она. — Я просто предлагаю вам обратить внимание на свои ощущения. Возможно, со временем они сложатся в картину, которую вы сможете понять. Исо кивнул, чувствуя странное облегчение. Он не получил ответов, но получил разрешение не искать их так отчаянно. Может быть, в этом и заключалась разгадка — просто позволить себе чувствовать, не пытаясь всё контролировать. Когда он вышел из кабинета, в кармане завибрировал телефон. Сообщение от Евы:  «Приезжай на фабрику, нужно подписать документы. И мне привези моккочино. И булочку с корицей для Гезепа». Исо усмехнулся и набрал в ответ:  «Буду через пол часа.».  Он сел в машину и поехал, думая о словах Сельмы. Тело помнит. Может быть, она была права. Может быть, его тело давно знало то, что разум упорно пытался вспомнить.