Золотой мальчик

Осталось полгода до выпуска. Всего один семестр — и он вырвется. Из этой квартиры, из этих отношений, из клетки, в которую сам себя загнал. Станет независимым. Найдёт работу по специальности. Снимет маленькую студию на другом конце города — а может, вообще в другом городе. Подальше от золотого мальчика и его «ты моя принцесса». Феликсу об этом знать не обязательно. Оливер поймал себя на мысли, что впервые за долгое время у него хорошее настроение. Солнце светит, сессия позади, стипендия сохранена, до каникул рукой подать — а там всего один семестр, постараться — и всё. Диплом. Свобода. Он даже улыбнулся собственным мыслям, застёгивая форму бариста. --- В кофейне пахло зерном и корицей. Оливер делал заказы, улыбался клиентам, болтал с постоянными — про погоду, про новости, про то, какой сегодня красивый день. — У вас настроение отличное, — заметила коллега Лина, протирая стойку. — Весна, — ответил Оливер. — Птички поют, солнышко светит. Чего не радоваться? Он взял джезву, насыпал молотый кофе, залил водой, поставил на плиту. Молоко шипело в питчере, пар поднимался к потолку, за окном и правда пели птицы. А потом в глазах потемнело. Резко. Без предупреждения. Как будто кто-то выключил свет. Он услышал звон — кажется, джезва упала на пол. Чей-то крик. Шаги. А потом — ничего. --- Очнулся он в больнице. Белый потолок, белые стены, запах антисептика. В руке — капельница. Рядом — Лина, бледная, с перепуганными глазами. — Оливер! Ты живой! — выдохнула она. — Живой, — голос был хриплым, будто он не пил несколько дней. — Что случилось? — Ты упал. Прямо за стойкой. Головой об угол. Мы вызвали скорую, врачи сказали — обморок. Но ты уже пять минут не приходил в себя, мы испугались… Оливер попытался сесть. Голова закружилась, и медсестра, вошедшая в палату, мягко, но настойчиво вернула его на подушку. — Лежите, молодой человек. Скоро доктор придёт. — Я не могу лежать, — запротестовал Оливер. — У меня работа, у меня смена… и за палату платить… Давайте я лучше распишусь… — Работа подождёт, — отрезала медсестра. Вошёл врач — мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и серьёзным взглядом. Он держал в руках планшет и смотрел на Оливера так, будто уже что-то знал. — Оливер Сноу? — Да. Доктор, я правда в порядке. Со мной такое иногда бывает — переутомление, сессия, стресс… — Часто? — перебил врач. — Что? — Потеря сознания. Часто у вас такое? Оливер замялся. — Ну… пару раз. Я уже говорил, сессия… — Пару раз за месяц? — уточнил врач. — Или пару раз за неделю? Ваша коллега рассказала другую картину. Вы уже больше месяца в прострации, теряете ориентацию, путаете заказы. И это — как они сказали — уже пятый раз, когда вы теряете сознание. Не первый. Пятый. Оливер замолчал. — У вас есть головные боли? — продолжил врач, загибая пальцы. — Забывчивость? Сонливость? Проблемы с концентрацией? Потеря ориентации в пространстве? — Ну… бывало, — признал Оливер. — Но я думал, это просто усталость. Спать много хочется. Иногда буквы плывут. Но это же нормально? После сессии все такие. Как зомби ходят.. — Нет, — жёстко сказал врач. — Не нормально. Я настаиваю на МРТ. Оливер вздохнул. С врачом спорить бесполезно — такие же упрямые, как Феликс, только без истерик. — Хорошо. Давайте МРТ. — Лина, ты езжай... спасибо, что посидела со мной. Дальше я сам. --- Процедура заняла около часа. Лежать неподвижно, слушать, как аппарат стучит и гудит, чувствуя себя банкой консервов на конвейере. Потом его отвезли обратно в палату, дали обед — суп-пюре, кусок хлеба, компот. Оливер ковырял еду ложкой, почти не чувствуя вкуса. Думал о том, как будет объясняться перед начальницей. Опоздания — это одно. Скорая, вызванная прямо во время смены — совсем другое. Она его точно уволит. «А если уволят, — подумал он, — то на что я буду жить? Феликс оплачивает квартиру, но продукты? Одежда? Лекарства? И ещё эта капельница, за которую наверняка выставят счёт». Он отодвинул тарелку и уставился в стену. Вернулся врач. Лицо у него было ещё серьёзнее, чем утром. В руках — снимки. — Оливер, — сказал он, присаживаясь на край кровати. — Нам нужно поговорить. Оливер внутренне сжался. — Нашли что-то? — Да, — врач развернул снимки. — Вот здесь, во фронтальной доле. Образование. Примерно пять сантиметров. — Опухоль? — голос Оливера прозвучал спокойнее, чем он ожидал. — С большой вероятностью — астроцитома, — кивнул врач. — Злокачественная. Быстрорастущая. Она давит на мозг — отсюда потеря сознания, спутанность, апатия. Судя по размеру, растёт уже не первый месяц. Оливер молчал, глядя на снимок. Серое пятно на сером фоне. Врач показывал пальцем, но Оливер не видел разницы. — Что теперь? — спросил он. — Нужна операция. Срочно. Чем быстрее, тем больше шансов. — Шансов на что? — Оливер поднял глаза. — Выжить? Врач помедлил. — В том числе. Но даже с операцией… опухоль может вернуться. Астроцитомв иногда даёт рецидивы. Прогноз — от нескольких месяцев до десятков лет. Без операции — несколько месяцев. Или меньше. Нужно Более тщательное обследование, чтобы сказать точно вы.... Оливер уже не слышал. Оливер перевёл взгляд на окно. За стеклом было голубое небо. Птицы пели. Как утром. «Полгода, — подумал он. — Столько же, сколько до выпуска». — Сколько стоит операция? — спросил он. Голос всё ещё был ровным. Врач замялся. — Не могу назвать точную сумму… — Мне нужно знать. Чтобы дать ответ. Врач вздохнул. — Примерно двести тысяч франков. Плюс послеоперационная терапия, реабилитация… возможно, до пятисот. Оливер закрыл глаза. Пятьсот тысяч. Он за всю жизнь столько не заработает. Даже если продаст всё, что у него есть. Он открыл глаза. — Спасибо, доктор. Я подумаю. Запишусь к вам на приём, когда решу. — Оливер, я бы не советовал откладывать… — Я понял. Спасибо. --- Он вышел из клиники в смешанных чувствах. С одной стороны — внутри всё похолодело, будто ему вылили ведро ледяной воды. С другой — он не чувствовал себя настолько плохо. Ну, кружится голова. Ну, темнеет в глазах. Ну, иногда слова путаются. Это же не смертельно? Может, врачи ошиблись. Снимок мог быть неточным. Опухоль могла оказаться кистой. Доброкачественной. Он слышал, такое бывает. Надо взять себя в руки, — сказал он себе, шагая к автобусной остановке. — Во-первых, проверить всё в другой клинике. Во-вторых, не паниковать. Он сел в автобус, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном проплывали дома, деревья, люди. «Всего полгода, — напомнил он себе. — Полгода до выпуска. А потом — свободен. А с опухолью… может, она и не растёт вовсе. Может, это ошибка». Он почти поверил в это. Почти. --- Когда Оливер вернулся в квартиру, Феликс уже был там. Сидел на диване с чашкой чая, смотрел какой-то сериал. — Ты поздно, принцесса, — сказал он, не оборачиваясь. — Я волновался. — Было много заказов, — ответил Оливер, вешая пальто. — Задержался. Он не сказал про больницу. Не сказал про обморок. Не сказал про опухоль. Феликсу не нужно знать. Феликс будет «помогать» — а потом требовать благодарности. Лучше уж самому. — Ты какой-то бледный, — заметил Феликс, когда Оливер прошёл мимо. — Голова болит? — Немного, — ответил Оливер, не останавливаясь. — Я прилягу. — В клетку? — Феликс усмехнулся. — Нет, — твёрдо сказал Оливер. — Сегодня — в кровать. Я устал. Феликс хотел что-то сказать, но посмотрел на Оливера внимательнее — и промолчал. Оливер лёг на кровать, свернулся калачиком и уставился в стену. «Полгода, — повторил он про себя. — Всего полгода. Я справлюсь. А потом… потом разберусь с опухолью. Или не разберусь. Но хотя бы умру свободным». Он не знал, что эта мысль — самая грустная из всех, что у него когда-либо были. Но сил осознавать это уже не осталось. Он просто закрыл глаза и уснул. --- Оливер подумал, что разберётся с этим позже. Пока ему не так плохо. Ну, иногда темнеет в глазах. Ну, иногда голова болит. Это же не смертельно? Врачи любят преувеличивать, им же деньги нужны. Он вернулся на работу, извинился за панику, сказал, что переутомился, что всё уже прошло. Начальница поворчала, но оставила — хороших бариста, как и прежде, было не найти. Вроде всё вернулось на круги своя. Работа. Учёба. Приставучий Феликс. Феликс, кстати, придумывал новые игры — заматывал Оливера в большое мягкое одеяло, как в пелёнку, укачивал на руках, кормил с бутылочки. Оливер сначала отбивался, но потом понял: в такие моменты он может просто не думать. Лежать тряпичной куклой, слушать, как Феликс мурлычет что-то бессмысленно-нежное, и отдыхать. Голова не болит. Тело расслаблено. Можно просто выпасть из реальности на час-другой. — Ты странный, — сказал он однажды, когда Феликс укутывал его в очередной раз. — Я любящий, — поправил Феликс. — Есть разница. Оливер не стал спорить. Он старался больше отдыхать. Начал есть нормальную еду — не картошку и макароны, а овощи, курицу, каши. Феликс закупался в дорогом супермаркете, так что проблем с продуктами не было. Оливер даже начал по утрам бегать — трусцой вокруг квартала, пока Феликс ещё спал. Свежий воздух, лёгкая разминка, никаких резких движений. И симптомы… вроде отступили. Голова болела реже. Звездочки перед глазами почти не прыгали. Оливер почти поверил, что всё обошлось. — Ты лучше выглядишь, — заметила Лина на работе. — Бегаю по утрам, — улыбнулся Оливер. — ЗОЖ, знаешь ли. --- Это продолжалось почти месяц. А потом он переходил дорогу — на зелёный, по пешеходному переходу, ничто не предвещало беды. Сумка с учебниками на плече, наушники в ушах, хорошее настроение. И в следующий момент он уже лежал на асфальте. Водитель такси выскочил из машины, бледный как мел, тряс его за плечо: «Эй, парень, ты живой?! Ты зачем под колёса полез?!» Оливер не помнил, чтобы куда-то лез. Он просто шёл. А потом — темнота. Скорая. Капельница. Врач с усталым лицом. — Это уже шестой раз за три месяца, — сказал врач. — Вы уверены, что не хотите лечь в клинику? — Уверен, — ответил Оливер, подписывая отказ. Но внутри что-то щёлкнуло. --- Дальше — хуже. Он стал плохо помнить, что делал вчера. Заходил в комнату — и забывал, зачем. Терялся в знакомых переулках, блуждал по району, где жил два года. Мог проснуться утром — и не понять, какой сегодня день. Спал по двенадцать, четырнадцать, пятнадцать часов — и всё равно просыпался разбитым. Об учёбе не могло быть и речи. Он сидел над конспектами, смотрел в буквы — и не понимал ни слова. Термины, которые он выучил наизусть, превращались в бессмысленный набор звуков. Он закрывал книгу, открывал снова — и не помнил, что прочитал минуту назад. Голова болела постоянно — тупо, тяжело, как будто изнутри давили кулаком. Оливер пил обезбол пачками, запивал энергетиками, чтобы хоть как-то соображать. Таблетки помогали на пару часов, потом боль возвращалась — и становилась только сильнее. Феликс замечал. — Ты какой-то отрешённый, принцесса, — говорил он, касаясь лба. — Температуры нет. В чём дело? — Устал, — отмахивался Оливер. — Сессия была тяжёлая. — Но сессия уже закончилась месяц назад. — Ты отвлекаешь меня, — огрызался Оливер. Феликс обижался, но не настаивал. --- В какой-то момент Оливер понял: всё. Это не шутки. Не переутомление. Не сессия. Не «пройдёт само». Врач был прав. Он сидел на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрел в одну точку. Перед глазами плавали тени. В ушах шумело. Голова болела так, что каждое движение отдавалось пульсацией в висках. «У меня опухоль мозга, — подумал он. — Я могу умереть. Скоро. Через несколько месяцев, если верить врачу». Ирония ситуации ударила внезапно. Он думал, что через полгода станет свободным — закончит универ, вырвется от Феликса, уедет в другой город. Станет независимым. Ну да. Станет. Свободным от всего. От Феликса. От проблем. От обязательств. От будущего. Он хмыкнул — горько, надтреснуто, и этот звук испугал его самого. — Вот так, — сказал он вслух. — Планируешь жизнь, а жизнь планирует тебя. --- Он всё-таки пошёл на повторную консультацию. Не потому, что надеялся на чудо. Просто нужно было услышать всё ещё раз — чётко, без эвфемизмов. Чтобы принять. Врач был тот же — усталый, добрый, с печальными глазами. — Оливер, вы должны серьёзно отнестись к этому, — начал он. — Каждый день промедления снижает шансы на успех операции. — Какие шансы? — спросил Оливер. Врач помолчал. — С операцией — от нескольких лет до десятков десятков лет. Многие доживают до старости. Без операции… — Знаю. Несколько месяцев. Они помолчали. — Вы можете попросить у родственников, — осторожно предложил врач. — Многие в такой ситуации… — Я сирота, доктор, — перебил Оливер. Голос был ровным, почти спокойным. — Родственников нет. Отец умер, мать отказалась от меня в роддоме. Я вырос в интернате. Врач опустил глаза. — Мне жаль. — Не надо меня жалеть, — твёрдо сказал Оливер. — Я ценю вашу заботу, правда. Но я в порядке. Дайте мне лучше рецепт на сильные обезболивающие. Мигрень стала невыносимой. Врач не спорил. Выписал рецепт — опиоиды, сильные, с предупреждением о привыкании. — На месяц хватит, — сказал он, протягивая бумажку. Оливер пошёл в аптеку. Отдал рецепт, отсчитал деньги. — Тысяча франков, — сказала провизор. Он заплатил, не моргнув глазом. Тысяча за приём у онколога. Тысяча за лекарства. Вся месячная зарплата со стипендией — в один день, на ветер. Он вышел из аптеки, вытащил блистер, выдавил таблетку, проглотил прямо на улице — запил водой из фонтанчика. Через двадцать минут боль отступила. Голова стала лёгкой, почти невесомой. Оливер выдохнул. «Как лечение может уложиться в пятьсот тысяч, если обезбол на месяц уже тысяча, — подумал он. — Врач явно лукавил». Но он не мог винить врача. Тот просто делал свою работу. Предлагал надежду. Это не его вина, что у Оливера нет ни денег, ни родственников, ни будущего. --- Оливер сел на лавочку в парке. Достал телефон, проверил счета. За три года он умудрился отложить тридцать тысяч франков. Он откладывал всё, до копейки. Ел в студенческих столовках, где суп стоит копейки. Не покупал лишней одежды — только самое необходимое. Ни разу не был за пределами города. Ни разу не летал на самолёте. Не видел моря. Работа. Учёба. Сон. По кругу. Он копил на будущее. На чёрный день. Думал, что когда-нибудь, когда выбьется в люди, — тогда и поживёт. Тогда и отдохнёт. Тогда и увидит мир. Чёрный день настал. А денег — тридцать тысяч. Четыре месяца лекарств. Или полтора курса химиотерапии. Или десятая часть операции. Недостаточно. Оливер смотрел на цифры на экране и чувствовал, как внутри поднимается что-то липкое, тяжёлое, тоскливое. Ему стало жаль себя. Впервые за долгое время — по-настоящему жаль. Он жалел, что так и не пожил для себя. Всё откладывал на потом. На лучшее время. На будущее, которого теперь, возможно, не будет. Очень жаль, что он не успеет закончить универ. Так старался. Корпел ночами. Терпел Феликса. А диплом — просто бумажка, которая ничего не изменит. Очень жаль, что он не увидел мир. Никогда не был в Париже. В Риме. В Барселоне. Даже в соседней стране. Не видел гор. Не нырял в море. Не пробовал настоящую итальянскую пиццу. Он закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. — Так, — сказал он себе. — Стоп. Он открыл телефон, снова посмотрел на баланс. Тридцать тысяч франков. Это много. Это очень много. Он копил три года. Отказывал себе во всём. И теперь у него есть тридцать тысяч. Да он может всю Европу объехать. Нет, не Европу — пол-Европы точно. Можно поехать в Азию — там вообще цены смешные. На тридцать тысяч во Вьетнаме или Таиланде он будет жить как король. Полгода. Может, даже год. Аренда домика у моря, рис с овощами, фрукты каждый день. Оливер резко выпрямился. Грусть исчезла. Тоска растворилась. Глаза загорелись — тем особенным огнём, который появляется, когда человек понимает: выход есть. Он не умрёт в больнице под капельницей, жалея себя за несбывшееся. Не будет копить на операцию, которая, возможно, не спасёт. Не будет терпеть Феликса ещё полгода ради диплома, который не нужен мёртвому. Он просто… возьмёт и поедет. Сейчас. Пока ещё может ходить. Пока ещё видит. Пока голова не болит настолько, чтобы лежать пластом. Уволится с работы. Возьмёт академ — или бросит универ к чёртовой матери. Соберёт рюкзак. И уедет. Куда глаза глядят. А Феликс… Феликс будет звонить. Писать. Истерить. Но Оливер не ответит. Ни на первый звонок, ни на сотый. Он больше никому ничего не должен. Особенно тому, кто называет его «принцессой» и запирает в клетку. Оливер встал с лавочки, расправил плечи и зашагал в сторону дома. Голова всё ещё болела. Но внутри — внутри было тепло и светло. Впервые за очень долгое время. «Тридцать тысяч, — думал он. — Тридцать тысяч на свободу. Лучшая инвестиция в моей жизни».

***

Оливер быстро собирал вещи. Не размышлял, не перебирал, не позволял себе сомневаться. Просто брал и кидал в дорожную сумку самое важное: документы, бельё, пару брюк, одну запасную футболку, тапочки. Всё. «Всё, что нужно человеку, чтобы начать новую жизнь», — подумал он. Он проходил мимо стола с цветами. Феликс в последнее время стал часто покупать ему цветы. Розы, хризантемы, какие-то яркие тюльпаны не по сезону. Оливер взял листок бумаги, ручку. Написал «Феликс», замер. «Прощай»? «Не ищи меня»? «Я устал»? Ничего не приходило в голову. Слова казались фальшивыми. Он отложил ручку. Незачем. Феликс перебесится. У него будет новая «принцесса» через месяц — богатая, покладистая, с финансами, которые не надо контролировать. Оливер вышел из квартиры, не оглядываясь. Ключ положил на коврик — пусть консьержк забирает. --- Аэропорт встретил его запахом кофе и объявлениями на трёх языках. Оливер стоял перед огромным табло, задрав голову, и чувствовал себя маленьким — но в хорошем смысле. Маленьким и свободным. Он пошёл к стойке информации, узнал, какие рейсы есть сегодня, сверил цены. До Рима— двести франков. До Барселоны — сто пятьдесят. До Амстердама — двести двадцать. «Начну с Рима, — решил Оливер. — Колизей, Пизанская башня… хотя Пиза отдельно, потом. Вкусности, итальянское мороженое. Потом — в Испанию. Потом — может, в Португалию». Он выпил ещё одну таблетку — на всякий случай, чтобы голова не разболелась в самый неподходящий момент — и купил билет. Посадка через два часа. Оливер сел в кресло в зоне ожидания, положил сумку на колени и уставился в огромное окно. Самолёты взлетали и садились. Люди спешили по своим делам. Солнце отражалось в стёклах, и весь мир казался каким-то… светлым. Добрым. Не таким, каким он был ещё вчера. «Я ни разу не летал на самолёте, — вдруг подумал Оливер. — Вообще. В школе на каникулах ездил в лагерь на автобусе. Потом — универ, работа, Феликс. Ни отпусков, ни поездок». Он усмехнулся. Первый полёт — и сразу в неизвестность. Куда-то туда, за горизонт. Без обратного билета. Волнение и нетерпение смешались в груди в тугой, сладкий комок. «Страшно? — спросил он себя. — Страшно. Абсолютно страшно. В первый раз в жизни — абсолютно страшно. Но это хороший страх. Страх свободы». Он закрыл глаза, прислушался к себе. Голова болела — терпимо. Таблетки работали. В теле была какая-то нервная, пружинистая сила. «Успею, — подумал он. — Успею увидеть. Успею попробовать. Успею пожить». Объявили посадку. Оливер встал, поправил ремень сумки и пошёл к выходу на посадку. Спокойно. Ровно. Как будто он делал это тысячу раз. Только внутри всё трепетало — от страха, от радости, от неверия в то, что он наконец-то решился.