Золотой мальчик

Феликс влетел в квартиру, как ураган — весёлый, возбуждённый, с пакетами продуктов в обеих руках. — Оливка! — крикнул он с порога, скидывая кроссовки. — Давай сегодня вечером поедем к моим? Август уже замучил меня звонками. «Феликс, когда ты познакомишь нас со своим молодым человеком?», «Феликс, мы хотим увидеть, кого ты там пригрел». Я сказал, что ты красивый, умный, учишься на финансиста… Он бросил ключи на полку в прихожей, прошёл на кухню, поставил пакеты на стол. — Оливка? — позвал он громче. Тишина. Феликс нахмурился. Прошёл в гостиную. Пусто. В спальню — кровать заправлена, на подушке след от головы не свежий, утренний. В ванную — полотенце висит сухое, раковина чистая. — Оливер? — голос стал ниже, напряжённее. Он достал телефон. Набрал номер. «Абонент временно недоступен». Феликс сбросил вызов, набрал снова. То же самое. Он нервно затопал ногой по паркету. — Ну и шутки, — пробормотал он. — Оливка, не смешно! Он ринулся к столу с документами. Выдвинул ящик. Папка с паспортом — пусто. Проверил другой ящик — пусто. Сунул руку под стопку бумаг — ничего. Паспорта нет. Феликс рванул к шкафу. Распахнул дверцы. Вещи Оливера висели — рубашки, джемпер, пальто. Но он сунул руку глубже, туда, где обычно лежали брюки, джинсы. Трогал пустые вешалки, перебирал стопки на полке. Не хватало пары штанов. Пары футболок. Одной рубашки, той, синей, с длинным рукавом, которую Оливер любил. Туалетные принадлежности — пропали зубная щётка и расчёска. Зарядное устройство для телефона — тоже исчезло. Феликс выпрямился. Стоял посреди спальни, тяжело дыша, и смотрел на открытый шкаф, на пустую прикроватную тумбочку, на стул, где Оливер обычно кидал свою сумку. Сумки тоже не было. — Сбежал, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, незнакомо. А потом внутри что-то щёлкнуло. Феликс развернулся, схватил стул, тот самый, на котором Оливер сидел за учебниками, и запустил его в стену. Стул треснул, оставив на обоях тёмную вмятину. Спинка отлетела в сторону, ножки жалобно звякнули об пол. — СБЕЖАЛ! — закричал он, не обращаясь ни к кому. Рванул на кухню, схватил пакеты с продуктами — те, что принёс с такой гордостью — и запустил ими в холодильник. Сыр полетел на пол, вино разбилось, по плитке разлилась тёмная лужа. Он опёрся руками о кухонный стол и наклонил голову. Дышал тяжело, с присвистом. — Он не мог уйти, — прошептал он. — Не мог. У него нет денег. Нет жилья. Никого нет. Только я. Только у меня… Он замер. Достал телефон — дрожащими руками. Набрал сообщение. «Оливер, где ты? Я волнуюсь». Не отправилось. «Принцесса, мы же договаривались». Не отправилось. «Ты чёртова неблагодарная сука!!!». Стереть. Стереть. Стереть. Он швырнул телефон в стену. Экран разбился, но он даже не заметил. — Я найду тебя, — сказал он в пустоту. — Я найду. Куда бы ты ни поехал. Я всегда нахожу то, что моё. Он посмотрел на треснувший стул. На разбитое стекло. На лужу вина, пропитывающуюся в светлый кафель. А потом сел прямо на пол, привалившись спиной к кухонному гарнитуру, и уставился в потолок. В голове было пусто. Он сидел на полу в разгромленной кухне, среди осколков и луж, и смотрел в одну точку. В голове крутились обрывки — детские, липкие, как та винная лужа под холодильником. «Папа, не уходи». «Прости, Феликс, я не могу». Отец — Август, красивый, заботливый, такой теплый. Он всегда сбегал. Сначала на день. Потом на неделю. Потом на месяц. Пока Чарльз его наказывал, Феликс думал, что так ему и надо. Конечно, иногда было жалко папочку, слушая его крики и мольбы из подвала. Но после таких наказаний, Август очень долго не сбегал, сидел с сыном и был отличным отцом. Чарльз, его второй отец — тот, кто растил, кто дал фамилию, кто научил его быть сильным — всегда говорил: — Ты слишком мягкий, Феликс. Слишком доверчивый. Люди уходят. Они всегда уходят, если дать им выбор. Поэтому нужно сделать так, чтобы у них не было выбора. Феликс тогда отмахивался, смеялся, говорил, что Чарльз старомоден и слишком строг. — Август до сих пор здесь, с нами — возражал он. — Ты его не упустил. Ты всегда его возвращал. — Август здесь, потому что я не дал ему уйти, — спокойно отвечал Чарльз. — Чип под кожей. Камеры. Постоянный надзор. Это любовь, Феликс. Настоящая любовь — когда ты контролируешь всё, что может причинить боль тому, кого любишь. Феликс не хотел быть как Чарльз. Чарльз был жестоким. Чарльз не знал слова «нет». Чарльз держал Августа в золотой клетке — красивой, дорогой, но клетке. Он часто порол Августа, так что тот не мог потом сидеть. А Феликс хотел любви. Настоящей. Когда человек остаётся, потому что хочет, а не потому что не может уйти. Он ошибался. Оливер ушёл. Тихо, без скандала, без объяснений. Просто собрал сумку, взял паспорт и исчез. Как Август. — Ты был прав, — прошептал он, глядя в потолок. — Отец, ты был прав. Он поднялся, перешагнул через осколки, нашёл в спальне телефон — тот, который швырнул в стену. Экран треснул, но телефон работал. Феликс набрал номер. — Алло? — голос Чарльза — спокойный, чуть хрипловатый. — Отец, — сказал Феликс. — Он ушёл. Чарльз молчал несколько секунд. Потом вздохнул — без удивления, без жалости. Так вздыхают, когда прогноз погоды подтверждается. — Я предупреждал тебя, сын. — Знаю. — Что ты хочешь теперь? — Помоги мне найти его, — Феликс сжал телефон так, что затрещало стекло. — У тебя есть люди. Деньги. Связи. Найди его. — Найду, — Чарльз говорил медленно, обдуманно, как всегда. — А когда найду — что ты сделаешь? Феликс закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: подвал в доме Чарльза. Толстые стены. Окна без ручек. Дверь, которая открывается только снаружи. Август сидит в кресле, в ошейнике, с грустью смотрит в окно. Он не хотел для Оливера такой жизни. Но другой Оливер сам не выберет. — Сделаю, чтобы не сбежал, — сказал Феликс. Голос был твёрдым. — Навсегда. — Вот это правильный ответ, — Чарльз почти улыбнулся. Феликс услышал это в интонации. — Я горжусь тобой, сын. Ты наконец понял, что такое настоящая любовь. — Настоящая любовь — это когда не можешь потерять, — сказал Феликс. — Даже если для этого придётся запереть. — Именно. Я пришлю людей. Они проверят аэропорты, вокзалы, автобусные станции. Если твой мальчик ещё в стране — его найдут. Если нет — будем искать дальше. — Спасибо, пап. — Не за что, сын. Чарльз отключился. Феликс опустился на кровать — ту, где они с Оливером спали, где пахло их телом, их потом, их близостью. Глубоко вдохнул. — Оливка, — прошептал он. — Ты не представляешь, какую ошибку совершил. — Я найду тебя. И больше ты никогда не уйдёшь. Даже если придётся приковать тебя к кровати. Даже если придётся запереть в подвале. Даже если ты возненавидишь меня за это. Он улыбнулся — криво, холодно, совсем не так, как улыбался раньше.

***

Рим стал первым ударом — не по бюджету, по ощущениям. Оливер вышел из автобуса прямо к Колизею, поднял голову и замер. Тысяча фотографий в интернете не передают этого — когда стоишь перед древними стенами, чувствуешь запах пыли и времени, слышишь чужую речь на десятке языков. Он купил палароид на первом же углу — розовый, дурацкий, с наклейкой единорога на корпусе. — Зачем тебе? — спросила продавщица, улыбаясь. — Чтобы помнить, — ответил Оливер и щёлкнул первый кадр. Колизей за его спиной вышел чуть смазанным, но это даже лучше — как воспоминание, которое уже начинает таять. Он носился по Риму как угорелый. Колизей, Пантеон, фонтан Треви, Испанская лестница. Закидывал монетки, загадывал желания, ел пиццу прямо на улице, сидя на корточках. Мороженое — три шарика, фисташка, клубника, лимон. Вкуснятина. Три дня пролетели как один. Оливер успел сфотографировать почти всё — и себя на фоне всего. Стоял с раскинутыми руками, мороженым, дурацкой улыбкой. На плёнке улыбка выходила чуть бледнее, чем хотелось. Но он не обращал внимания. Дальше — Италия. Венеция, Флоренция, Пиза. Он смотрел на каналы, на Давида, на падающую башню, и думал: «Вот оно. Я здесь. Я живу». Франция. Париж. Эйфелева башня, Лувр, Монмартр. Оливер почти потерялся в Лувре — не потому, что он большой, а потому что на выходе из зала с Моной Лизой он вдруг перестал понимать, где находится. Стрелка указателя показывала направо, но он пошёл налево и очутился в каком-то подсобном помещении. Вывел его охранник — пожилой француз, который не говорил по-английски, но очень выразительно жестикулировал. — Pardon, — бормотал Оливер, чувствуя, как к горлу подступает липкий страх. — Je suis désolé. «Теряешься в пространстве, — напомнил он себе. — Врач говорил. Надо просто… надо просто быть внимательнее». Он купил себе блокнот и стал записывать: «21 мая — Лувр. 22 мая — Эйфелева башня, поднялся на второй этаж. 23 мая — поезд в Марсель». Потом блокнот потерялся. Он нашёл его через два дня в рюкзаке, в отделе для ноутбука — сунул туда и забыл. Настроение портилось. Но не надолго. Слишком много вокруг было нового, слишком много вкусного и красивого, чтобы киснуть из-за собственной забывчивости. Он потратил десять тысяч франков за три недели. Десять тысяч. Треть накоплений. — Это быстро, — пробормотал он, глядя на баланс в телефоне. — Очень быстро. В Европе дорого. Оливер понял это, когда заплатил двенадцать евро за сэндвич на вокзале. Когда отдал сорок за ночь в хостеле с клопами. Когда купил билет на поезд и понял, что это половина его недельного бюджета в обычной жизни. Надо менять планы. Он сел в интернет-кафе (своим ноутбуком обзавестись не успел, да и незачем) и начал искать дешёвые билеты. Япония. Билет стоил дорого, но — «если я сейчас не увижу Японию, то когда?» — уговорил он себя. --- Токио встретил его светом и звуком. Оливер выпал из самолёта в другую вселенную. Неоновые вывески, идеальная чистота, люди в масках, вежливые до невозможности. Он потерялся в Сибуе — самой оживлённом перекрёстке мира — и стоял посреди толпы, чувствуя себя песчинкой в огромном муравейнике. Еда была невероятной. Суши, рамён, такояки — маленькие шарики с осьминогом, которые он пробовал прямо на улице. Всё такое милое, маленькое, аккуратное. Даже туалеты пели, когда заходишь. Оливер фотографировал всё подряд. — Ты похож на туриста, — сказал ему парень из Австралии в хостеле, глядя на розовый палароид. — Я и есть турист, — ответил Оливер. — В первый раз в жизни путешествую. — Да ладно, — австралиец не поверил. — Ты выглядишь так, будто объехал весь мир. Оливер хотел рассказать про больницу, про опухоль, про Феликса, про то, что это путешествие — может быть, единственное в его жизни. Но не стал. Зачем портить такому милому парню настроение? — Просто везёт, — улыбнулся он. После Японии счётчик показывал пятнадцать тысяч потраченных франков. Оставалось пятнадцать. Надо было выбирать: либо Европа, где цены кусаются, либо Азия, где можно жить как король. Он выбрал Филиппины. --- Пляж был белым, как сахарная пудра. Море — бирюзовым, тёплым, как парное молоко. Кокосы продавали прямо с тележек, по доллару за штуку. Оливер расположился на шезлонге, пристроил розовый палароид на коленях, отхлебнул кокос через трубочку. Так вкусно. Свежо. Солнышко грело плечи. Ветер трепал волосы, которые давно уже отросли до плеч и висели неопрятными паклями. «Сегодня танцевальное шоу в отеле, — вспомнил он. — В шесть вечера. Надо успеть». Он взглянул на часы. Пять сорок. Пора. Оливер встал, отряхнул песок, натянул шорты и футболку, сандалии — и потопал в главный корпус. --- Он зашёл в конференц-зал ровно в шесть. Пусто. Стулья аккуратно расставлены, сцена пуста, экран поднят к потолку. Ни души. — Странно, — пробормотал Оливер. Он полез в рюкзак, достал брошюру — ту самую, что взял на ресепшене в первый день. Развернул. Там было написано крупными буквами: «Танцевальное шоу. Каждую субботу. 18:00. Конференц-зал». Оливер перечитал три раза. Сегодня суббота. Он проверил телефон — да, суббота, 24 июня. Всё правильно. — Может, отменили? — спросил он у пустого зала. Никто не ответил. Он вышел, прошёл к стойке ресепшена. Девушка в ярком саронге улыбнулась ему. — Извините, — сказал Оливер, показывая брошюру. — А спектакль сегодня? Я пришёл в шесть, но там никого. Девушка взяла брошюру, посмотрела на неё, потом на Оливера. Улыбка стала чуть менее яркой. — Сер, — сказала она мягко. — Сегодня суббота. Но спектакль… — она замялась. — Спектакль был два дня назад. В четверг. Оливер застыл. — Как в четверг? — переспросил он. — Но здесь написано… здесь написано «каждую субботу»? Девушка перевернула брошюру и показала пальцем на мелкий текст внизу. — Здесь уточнение, сер. «С июня по август — по четвергам». Сейчас июнь. Оливер смотрел на строчку. Слова плыли. Он сфокусировался, прочитал, перечитал. — Но сегодня же суббота, — повторил он. — Значит… — Спектакль был в четверг, сер. Два дня назад. — А что было вчера? — спросил он. — Вчера был четверг? Девушка нахмурилась. — Нет, сер. Вчера была пятница. — А в четверг я… — Оливер замолчал. Он пытался вспомнить. Четверг. Вчера. Послезавтра. Слова смешивались в голове в кашу. Он помнил, что вчера ходил на пляж. Пил кокос. Ещё он ходил на рынок — или это был позавчера? Или сегодня утром? — Сер, с вами всё в порядке? — спросила девушка, склоняя голову. — Да, — Оливер натянул улыбку. — Всё хорошо. Я просто… перепутал даты. Спасибо. Он отошёл от стойки, сел в кресло в холле. «Суббота, — подумал он. — Сегодня суббота. Значит, завтра — воскресенье. Потом — понедельник». В голове было пусто. Он не помнил, что делал в четверг. Совсем. Вырезанный кусок времени. Два дня назад он, наверное, тоже был здесь. На том же пляже. Пил тот же кокос. Но память молчала. Оливер закрыл глаза. Как он планировать отдых, если забывает, какой сегодня день? Если теряет ориентиры, путает даты, не помнит, где был вчера? Он достал из рюкзака палароид. Перебрал фотографии. Колизей, Эйфелева башня, Токио, какой-то храм, название которого он уже забыл. На каждой — его лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами. Но улыбающееся. «Вот он я. В Риме. В Париже. В Токио». Он прижал фотографии к груди. — Я был там, — прошептал он. — Я точно был. Я помню, как щёлкал затвор. Помню запах тех круассанов. Помню, как держал гулял по набережной. Но того, что было между фотографиями — улиц, разговоров, людей — уже не было. Оливер убрал снимки, встал, подошёл к бару. — Мохито, пожалуйста, — сказал он. — Самый крепкий, какой есть. Бармен кивнул и начал смешивать. Оливер смотрел на его руки, на лёд, на мяту, и пытался запечатлеть это в памяти. «Сегодня суббота, — повторял он про себя. — Я сижу в баре на Филиппинах. Завтра воскресенье. Потом понедельник. Я запомню. Я должен запомнить». Бармен поставил бокал. Оливер отпил. Мятно, сладко, немного горько. — Вкусно, — сказал он. И улыбнулся. Улыбка вышла почти настоящей.