Золотой мальчик

Феликс залетел в дом отца, как всегда — громко, с порога крикнув: «Пап, я приехал!» В прихожей скинул кроссовки, бросил ключи в вазу, прошёл на кухню, налил себе сок. — Феликс, — раздалось из кабинета. — Зайди. Голос отца был спокойным, ровным, без обычной ленивой усмешки. Феликс напрягся. Чарльз звал в кабинет только по серьёзным поводам. Обычно — когда Феликс в детстве накосячил. Или когда речь шла о деньгах. Или когда что-то случалось с Августом. — Иду. Чарльз сидел за огромным дубовым столом, листал какие-то бумаги. Напротив него стоял стул — приглашение сесть. Феликс опустился на край, чувствуя себя провинившимся школьником, хотя взрослый уже, двадцать три года. — Мои люди нашли твоего Оливера Сноу, — сказал Чарльз, не поднимая глаз. — По паспорту. Он сейчас на Филиппинах. Феликс аж подскочил на стуле. — Нашёл! — его лицо озарилось улыбкой. — Вот жук! Сбежал от меня, а сам на пляже прохлаждается! Ну, я ему устрою, когда привезу обратно. Отдохнул — и хватит. Он уже вскочил, собираясь вылететь из кабинета, хватать телефон, билеты, лететь на край света за своей Оливкой. — Сядь, — сказал Чарльз. Тихо. Спокойно. Но так, что Феликс замер на месте. — Пап, если ты про то, что его нужно чипировать, — начал он, — я сам решу, когда и как… — Не перебивай, щенок. Стальной голос. Тот самый, который заставлял Феликса в детстве прятаться под одеяло. Чарльз редко повышал тон — ему хватало интонации. Феликс сел обратно, как прибитый. Чарльз поднял глаза. — У твоего парня опухоль мозга. Астроцитома. Тишина. Феликс смотрел на отца и не понимал слов. Каждое по отдельности было знакомым — «опухоль», «...астро. что?». Но вместе они складывались в бессмысленный набор звуков, как иностранная речь. — Что? — выдавил он. — Ты плохо следил за своим щенком, Феликс, — Чарльз отложил бумаги, сложил руки на столе. — Когда я говорил тебе проверить его на анализы, я имел в виду не только инфекции ЗППП. Если любишь кого-то, если забираешь к себе, ты берёшь на себя ответственность за его жизнь и здоровье. Полностью. Это значит — регулярные осмотры. Контроль анализов. Внимание к симптомам. — Каким симптомам? — голос Феликса сел, прозвучал тонко, по-детски. — Судя по отчётам из больницы, у него уже несколько месяцев были головные боли, потеря сознания, провалы в памяти, сонливость, спутанность сознания. — Чарльз перечислил это так же спокойно, как перечислял бы список покупок. — Без операции ему осталось… недолго. — Недолго? — Феликс вскочил. — Что значит «недолго»? Это лечится! Мы найдём врачей, мы заплатим, у нас есть деньги, мы… — Сядь, — снова сказал Чарльз. Феликс не сел. Стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки. — Это не просто опухоль, Феликс. Она арессивная, быстрорастущая. Без операции ему остались месяцы. Твой парень, судя по отчётам, от операции отказался. Он знает, что умирает. И решил потратить остаток времени на путешествия, а не на больничную койку. Феликс вспомнил. Как Оливер стал спать по пятнадцать часов. Как кружилась голова, когда он вставал с кровати. Как он смотрел в одну точку на кухне, забывая, зачем пришёл. Феликс думал — устал. Сессия. Работа. Недосып. Он герой-любовник, вымотал свою принцессу. Опухоль. — Я… я не знал, — прошептал он. — Он не сказал. — Он не обязан был говорить, — жёстко ответил Чарльз. — Ты должен был заметить. Ты живёшь с ним. Ты спишь с ним. Ты заявляешь, что любишь. Любовь — это не только дарить цветы и трахать. Любовь — это контроль и ответсвенность. Феликс опустился на стул. Руки дрожали. — Что мне делать? — спросил он. В голосе не было прежней самоуверенности. Только растерянность и страх. — Что будешь делать? — переспросил Чарльз. — Решать тебе, не мне. Можешь бросить его там, на Филиппинах. Можешь привезти обратно и заставить лечиться. Можешь оплатить операцию и надеяться на лучшее. Можешь лететь к нему и провести остаток времени рядом. Твой выбор. — Я не хочу его терять, — сказал Феликс. Совсем тихо. Как маленький мальчик, который боится, что отец снова уйдёт. — Никто не хочет, — ответил Чарльз. Феликс поднялся. Встал, покачнулся, схватился за спинку стула. Лицо было белым, как лист бумаги. Но глаза — решительными. — Я лечу на Филиппины, — сказал он. — Сейчас. Сегодня. Найду его. Привезу обратно. Операция. Лучшие врачи. Я не позволю ему умереть, даже если он сам этого хочет. Чарльз посмотрел на сына — долго, внимательно. Потом кивнул. — Я оплачу билет. И переведу деньги на лечение. Но, Феликс… — Что? — Он может не захотеть возвращаться. Ты готов к этому? Он может ненавидеть тебя за то, что ты отрываешь его от последнего счастливого времени. — Пусть ненавидит, — сказал Феликс. — Главное, чтобы жил. Чарльз ничего не ответил. Только отвернулся к окну, где за толстым стеклом раскинулся сад — аккуратный, выстриженный, с тропинками, по которым Август гулял каждый день в одно и то же время. Феликс вылетел из кабинета. Через полчаса он уже был в машине, гнал в аэропорт, заказывал билеты, звонил врачам, которых рекомендовал отец. В голове стучало: «Лишь бы успеть. Дождись меня, оливка». Он думал, Оливер бросил его, потому что не любит. Потому что Феликс слишком требовательный, слишком ревнивый, слишком приставучий. А Оливер просто хотел увидеть мир, пока ещё может. — Глупый, — сказал Феликс вслух, сжимая руль. — Глупый, глупый, глупый. Я не брошу тебя. Даже если ты меня ненавидишь. Даже если ты будешь кричать, что хочешь умереть один. Я буду рядом. Всегда. Потому что… Он замолчал, не договорив. Потому что без Оливера — даже больного, умирающего, забывающего, кто он — его собственная жизнь теряла смысл. Как у Чарльза без Августа. «Теперь я понимаю отца, — подумал Феликс. — Почему он держит. Почему не отпускает. Потому что отпустить — значит согласиться, что ты можешь жить без этого человека. А я не могу». Он нажал на газ, вписался в поворот и исчез в потоке машин. Впереди — Филиппины. Оливер. И разговор, которого он боялся больше всего на свете.

***

Чарльз поднялся в спальню медленно, переставляя ноги по широкой лестнице. В доме было тихо — Феликс уехал в аэропорт, прислуга разошлась по своим комнатам, только где-то в коридоре тикали часы. Он толкнул дверь. Август сидел у окна — в кресле, с подушкой под спиной, прямой, как на картине. Книга лежала перед ним на подставке. Он пытался перевернуть страницу носом — тыкался в уголок, сопел, морщился, но страница не поддавалась. Руки были связаны за спиной широкими кожаными ремнями, а от них тянулась длинная цепь к крюку в полу. Увидев Чарльза, Август выпрямился и заговорил сердито, но без настоящей злости — скорее по привычке: — Чарли, ты вовремя. Переверни страницу. Да и вообще, я устал так сидеть! Ты тиран! Когда уже развяжешь меня?! Чарльз прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди, наблюдая. — Тиранище! — продолжал Август, пыхтя и дёргая цепью. — Такой мстительный! Ну и что, что я тебе вмазал?! Ты заслужил! Разве надо сразу вот так… на цепь сажать? А говорил, что любишь! Лжец! Лжец! — Я не лжец, — тихо сказал Чарльз. — Лжец! Ещё какой лжец! Обещал, что никогда не будешь как мой отец, а сам.... — А сам, — перебил Чарльз, отлипая от косяка. Он подошёл, перевернул страницу — одним движением, аккуратно, чтобы не порвать. Потом провёл ладонью по светлым волосам Августа, прижал его голову к своему бедру, наклонился и поцеловал в макушку. — Не лжец, — повторил он. — Я люблю тебя. Август замер. Ненадолго — ровно на три удара сердца. Потом снова завозился, попытался отодвинуться, но Чарльз держал крепко. — Милый, — сказал Чарльз, не отпуская. — Давай завтра поедем в больницу. Сделаем глубокий чекап. М? Будешь послушным мальчиком? — Что? Какой чекап? — Август дёрнулся. — Только недавно твой докторишка меня всего облапал, чуть не вывернул на изнанку проверкой! — У нашего доктора нет такого оборудования, как в больших больницах, — мягко возразил Чарльз. — А мне нужно знать, что с тобой всё в порядке. — Он помолчал, поглаживая светлые пряди. — Милый… ты любишь меня? — Ненавижу! — выпалил Август, но тут же, заметив, как дёрнулся уголок губ Чарльза, торопливо добавил: — Ты ещё спрашиваешь?! Хотя… развяжи — и я подумаю… м? — Хитрый лисёнок, — Чарльз усмехнулся. — Ничего. Можешь меня ненавидеть. Главное — будь рядом. Он присел, отстегнул цепь от крюка в полу — но руки развязывать не стал. Вместо этого подхватил Августа под спину и колени, поднял и понёс к кровати. — Эй! Стой! — Август забился, но куда ему — руки пристёгнуты, в ногах слабость после долгого сидения. — Я передумал! Я не ненавижу тебя! Ты не так уж и плох! Стой! Чарльз не остановился. — У меня там всё болит внутри! — завопил Август, когда его опустили на прохладную простыню. — Аааааа! Чарльз навис сверху, опираясь на локти, и посмотрел в возмущённые глаза. — Ты никогда не меняешься, — прошептал Август, вдруг становясь серьёзным. — Не меняюсь, — согласился Чарльз. — И ты не меняйся. Он поцеловал его в уголок губ — нежно, почти благоговейно. Потом отстранился, посмотрел на Августа сверху вниз — спокойно, с той ленивой опасностью, от которой у Августа всегда мурашки бежали по позвоночнику. — Ты будешь хорошим мальчиком? — спросил Чарльз. — Или мне заранее тебя наказать, чтобы стал шёлковым? Он вытащил ремень из шлёвок — одним плавным движением, не торопясь. Кожаная полоса легла на сгиб локтя, привычно, будто всегда там была. Потом провёл ладонью по ягодицам Августа — горячим ещё с прошлого наказания. Август взвизгнул. — Аа! Не тронь! Не надо! — он забился, пытаясь уползти по кровати, но руки связаны, ноги не слушаются, а Чарльз нависает сверху, тяжёлый и тёплый, и от него никуда не деться. — Буду послушным! Я не создам проблем в больнице! Пройду твой грёбаный чекап! Не надо, не надо меня бить! Ууууу! Жестокий! — Никто тебя не бьёт, милый, — спокойно сказал Чарльз, убирая ремень в сторону — показывая, что бить не будет. — Пороть и бить — это разное. Не говори так, будто я поднимаю на тебя руку. — Какая разница?! — возмутился Август, чувствуя себя в безопасности ровно настолько, чтобы возмущаться. — Если ты все равно делаешь из моей задницы отбивную! Чарльз легонько щипнул за поджавшиеся яички. — Ай! — Август дёрнулся. — Ладно, как скажешь. Ты меня не бьёшь. Вообще такой нежный, блин, ага. Лучший муж на свете! Щипок повторился — чувствительнее. — Ай! Я понял! Буду послушным. Буду делать всё, что скажут врачи завтра. — И что скажу я, — добавил Чарльз. — И что скажешь ты, — послушно повторил Август. — Всё, что угодно. Только убери руки от моего зада, у меня там синяки от прошлого раза! Чарльз убрал руку. Погладил по пояснице — успокаивающе, но Август всё равно вздрогнул, ожидая подвоха. — Молодец, — сказал Чарльз. — А теперь спи. Завтра рано вставать. Он натянул одеяло, укрыл Августа по подбородок, поцеловал в лоб. — Уууу, — пробормотал Август в подушку. — Тиранище! Кошмар! И за что мне такое счастье. — За красивые глаза, — серьёзно ответил Чарльз, выключая свет. Август ещё немного поворчал, повозмущался для порядка, потом вздохнул и закрыл глаза. Руки всё ещё были связаны — он дёрнул ремни разок, на что Чарльз только усмехнулся в темноте. — Спи, лисёнок. — Сам ты лисёнок, — сонно отозвался Август. — Сам ты... Договорить не успел — уснул. Чарльз ещё долго смотрел в потолок, гладил светлые волосы и думал о завтрашнем дне. О больнице. О Феликсе, который сейчас где-то над океаном, летит к своему сбежавшему мальчику. «Справишься, сын, — подумал он. — Ты Адлер. Ты должен». За окном садилось солнце. Август пошевелился, всхлипнул во сне и придвинулся ближе. Чарльз закрыл глаза.