Золотой мальчик

Солнце стояло высоко. Оливер лежал на шезлонге в одних плавках, прикрыв глаза ладонью от слепящего света. Кожа уже успела покрыться лёгким загаром — не таким, как у местных, но он уже не болезненно-бледным, как в первые дни. Рядом, на краю шезлонга, лежала книга — детектив, лёгкое чтиво для пляжа. Оливер давно уже не мог читать сложное — строчки плыли, смысл ускользал. Но детективы шли хорошо: там не надо было много запоминать. Волны накатывали на берег, где-то кричали дети, пахло кокосом и рыбой. Хорошо. Спокойно. Можно было бы даже задремать, если бы не жара. Вдруг солнце исчезло. Оливер недовольно поморщился, не открывая глаз. — Ну я же сказал, мне не нужны ещё очки, тапочки, ничего не надо, — пробормотал он, отмахиваясь. — У меня уже все есть. Тень не уходила. — Я серьёзно, я ничего не буду покупать, даже если вы предложите бесплатно… Он открыл глаза. Над ним стоял Феликс. Не продавец с подносом сувениров. Не загорелый местный с кокосом. Феликс. В льняной рубашке, мокрой от пота, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами — будто не спал сутки. Или двое. — Наконец-то нашёл тебя, принцесса, — сказал Феликс. Голос был хриплым, будто он накричался по дороге. Оливер застыл. Открыл рот, закрыл. Сел на шезлонге, натягивая полотенце на колени — инстинктивно, хотя прикрывать уже было нечего. — Ты… как… — выдавил он. — Люди отца нашли тебя по паспорту, — перебил Феликс. Он опустился на корточки, оказавшись на уровне лица Оливера. — Слушай, времени мало. Я договорился с врачами, клиника в Швейцарии, лучшие специалисты. Операция через неделю. Нужно успеть сдать анализы, прилететь, подготовиться. Оливер моргал. Слова долетали до него с задержкой, как при плохой связи. — Я… я никуда не поеду, — сказал он наконец. — Принцесса, это не шутки! — Феликс схватил его за плечи, пальцы впились в кожу. — Речь о твоей жизни! Ты умираешь! — Я знаю, — Оливер сбросил его руки. Встал, поправил плавки. — Я знаю, что умираю. Именно поэтому я здесь. — Что? — Феликс выпрямился, глядя на него снизу вверх. — Ты… ты хочешь просто лечь и умереть? Даже не станешь бороться? — Я хочу увидеть мир, пока ещё могу, — ответил Оливер. Голос был спокойным, почти равнодушным. — Я потратил всю жизнь на учёбу, на работу, на то, чтобы угождать другим. Думал, вот получу диплом, вот найду хорошую работу, вот накоплю денег — тогда и поживу. А теперь выяснилось, что «тогда» может не наступить. Он шагнул в сторону, обходя Феликса. — Мне тут хорошо, Феликс. Тепло. Вкусно. Не надо никому ничего доказывать. Оставь меня в покое. — Оливер! — Феликс догнал его в два шага, преградил дорогу. — Ты же понимаешь, что без операции тебе осталось… — Месяца два, — кивнул Оливер. — Врач сказал. Может, три. Но он ошибался уже тогда, мог ошибиться и сейчас. А может, мне вообще не нужна операция. Может, я сам вылечусь. — Не вылечишься! — Феликс почти кричал. — Это не простуда, Оливер! Это опухоль мозга! Она не рассосётся сама, если ты поешь ананасов и позагораешь! Оливер промолчал. Просто пошёл дальше — быстрым шагом, ускоряясь. Не бегом, но так, чтобы Феликсу пришлось догонять. — Оливер! — Феликс побежал за ним, на ходу цепляясь за лямку рюкзака. — Ты же умираешь! Позволь помочь! Пожалуйста! Оливер не обернулся. Дошёл до двери своего номера, открыл ключом-карточкой, шагнул внутрь. — Оливер! Бац! Дверь захлопнулась прямо перед носом Феликса. Феликс ударил по ней кулаком. Раз, другой. Потом опустился на корточки, привалился спиной к стене коридора и закрыл глаза. Дышал тяжело, разрывисто. В голове стучало: «Не хочет. Не верит. Или верит, но не хочет бороться». Он достал телефон, дрожащими пальцами набрал номер. — Алло, отец, — сказал он. Голос сел, звучал глухо. — Да, я нашёл его. Но он… отказывается ехать. Говорит, хочет остаться здесь. Есть ли способ, вывезти его из страны без его согласия? На том конце провода было тихо — и не только из-за связи. Чарльз находился в больничной палате, держал за руку Августа. Тот лежал без сознания, с трубкой в горле — врач пропихивал в него зонд для проверки желудка. — Да...— сказал Чарльз после паузы, рукой проводя по светлым локонам. — Есть способ... Я так перевозил твоего папочку. Но ты должен быть предельно осторожен. — Какой способ? — голос Феликса стал тише, напряжённее. — Записывай....

**

Оливер проснулся от того, что в комнате кто-то есть. Не звук — чувство. Такое первобытное, волоски на загривке встают дыбом, сердце пропускает удар. Он открыл глаза — темнота, только тонкая полоска лунного света сквозь щель в шторах. Кто-то стоял у кровати. Тень. Высокая. Знакомая. Он открыл рот, чтобы закричать, но теплая ладонь уже зажимала его губы. — Тише, Оливка, не кричи. Это я. — Всё хорошо, — продолжал шептать Феликс, нависая над ним. В темноте блеснули глаза — медовые, испуганные и решительные одновременно. — Всё будет хорошо. Не бойся. Оливер попытался вырваться, дрыгнул ногой — но Феликс уже был готов. Он навалился всем телом, придавил, не давая пошевелиться. От него пахло потом, адреналином и чем-то горьким — лекарствами? — Прости, принцесса, — выдохнул Феликс. — Ты не оставил мне выбора. Верёвка — мягкая, широкий нейлоновый шнур, не режет кожу — обвила запястья Оливера, стянула их за спиной. Ноги — лодыжки перехватило чуть выше ступней. Оливер дёргался, мычал, но крик утонул в ладони Феликса. Потом кляп — тканевый, плотный, с тугим узлом на затылке. — Ничего, принцесса — бормотал Феликс, путая слова, сам дрожа. — Так надо. Ты потом поймёшь. Ты потом спасибо скажешь. Сумка — большая, дорожная, из плотной ткани — распахнулась на полу. Феликс подхватил Оливера, скованного, беспомощного, и опустил внутрь. Свернул, поджал колени к животу, застегнул молнию — оставив только маленькую щель для воздуха. Оливер лежал в темноте, чувствуя, как его несут. Шаги по коридору — цок-цок-цок по плитке. Потом — улица, влажный тёплый воздух, запах цветов и выхлопных газов. Потом — багажник. Хлопок крышки. Тишина. Только стук собственного сердца, слишком громкий в тесноте сумки. --- Машина ехала долго — полчаса, час, Оливер потерял счёт времени. Голова болела, тошнило от тряски, темноты и страха. Он пробовал кричать — получалось мычание, которое не услышал бы и сосед по креслу. Потом — снова шаги. Лифт. Коридор. Щёлкнул замок. Феликс поставил сумку на пол, расстегнул молнию, помог Оливеру сесть. — Вылезай, принцесса. Мы на месте. Оливер огляделся. Номер отеля — но не тот, дешёвый пляжный, где он жил сам. Дорогой, с коврами, кондиционером и огромной кроватью. Но кровать была пуста. В центре комнаты стоял чемодан. Не обычный. Он был похож на кейс для музыкальных инструментов — длинный, широкий, с твёрдыми стенками. Чёрный матовый пластик, хромированные замки. Рядом — баллон с кислородом, трубки, датчики, какие-то приборы с маленькими экранами. Что этот ненормальный задумал?! — Принцесса, — сказал Феликс, опускаясь на колени перед Оливером. Взял его лицо в ладони, заглянул в глаза. — Это не шутки. Ты не оставил мне выбора. Я отвезу тебя в Швейцарию. Тебе сделают операцию. Ты будешь здоров. Всё будет хорошо. Оливер замычал — яростно, отчаянно. Дёрнулся, попытался пнуть Феликса ногой, но верёвки держали крепко. — Тише, — Феликс погладил его по щеке. — Тише, Оливка. И вкатил успокоительное. Шприц — тонкая игла, холодное прикосновение к плечу. Оливер почувствовал, как тело наполняется ватой. Мышцы расслабились, голова упала на грудь, сопротивление утекло куда-то в пол, как вода в песок. — Так лучше, — прошептал Феликс, убирая шприц. — Не бойся. Я рядом. --- Он уложил Оливера в чемодан. Руки — согнуты в локтях, подтянуты к груди. Ноги — в коленях, ступни упираются в стенку. В раскрытом чемодане Оливер выглядел как бабочка — конечности раскрыты в стороны, тело зафиксировано мягкими ремнями. Феликс действовал быстро, но аккуратно — как учил отец. Кислородная трубка с маленькой резиновой грушей на конце вошла в рот Оливера. Феликс нажал пару раз на помпу и груша раздулась, плотно заполнила рот, не давая выплюнуть или закричать. Из груши шёл тонкий шланг к баллону. В баллоне — кислород, замешанный на лёгком успокоительном газе. Оливер будет дышать — и оставаться спокойным. — Умница, — бормотал Феликс. — Умница, Оливер. Конечности — привязаны ремнями к стенкам чемодана. Не больно, но надёжно. Внутри чемодан был обит мягким материалом, как футляр для скрипки — плотно, анатомично, обхватывая тело со всех сторон, амортизируя каждый поворот. Не выпасть. Не удариться. Датчики — на грудь, холодные кружочки электродов. Маленький монитор замигал цифрами: пульс, давление, сатурация. Зелёные огоньки, равномерное пиканье. Феликс закончил с датчиками. Маленький монитор замигал зелёными огоньками — пульс, давление, сатурация. Всё в норме. Оливер лежал в чемодане, скрюченный, как эмбрион, но надёжно зафиксированный. Груша во рту равномерно подавала кислород с примесью успокоительного. Глаза были открыты — испуганные, влажные, ищущие взгляд Феликса. — Всё хорошо, принцесса, — прошептал Феликс, поглаживая его по щеке. — Я о тебе позабочусь. Он взял стерильный катетер. Тонкая гибкая трубка, упакованная в пластик, вазелин, антисептик. Феликс действовал быстро, без лишних колебаний. Он смазал головку катетера, взял член Оливера — мягкий, сжавшийся от страха, вжатый в кастет клетки. — Расслабься, — сказал он. — Сейчас будет неприятно, но потом станет легче. Оливер замычал, дёрнулся, когда трубка вошла в уретру — холодная, скользкая, протискивающаяся в узкий канал. Феликс продвигал её медленно, чувствуя сопротивление, слыша, как Оливер начинает хрипеть через грушу. И вдруг — прорыв. Трубка прошла через сфинктер мочевого пузыря. Оливер взвизгнул — резкий, болезненный звук, приглушённый резиной. Всё тело выгнулось дугой, ремни натянулись, но Феликс держал крепко. — Тсс, тсс, — шептал он, продолжая вводить трубку глубже. — Почти готово. Когда катетер вошёл до конца, из трубки потекла моча — тёплая, прозрачная, стекающая в пакет-мочеприёмник. Оливер обмяк — то ли от облегчения, то ли от потери контроля. Феликс закрепил трубку пластырем на коже, приклеил мочеприёмник к внутренней стороне бедра — аккуратно, чтобы не давило. — Умница, молодец, — погладил он по животу. — Теперь не придётся терпеть. Оливер всхлипнул, но перестал дёргаться. Феликс достал резиновую пробку — крупную, с широким основанием и клапаном для заливки жидкости. — А теперь — водичка с ромашкой, — сказал он, поднимая ноги Оливера выше, чтобы открыть доступ. — Чтобы в полёте не было обезвоживания. Лететь девять часов до первой пересадки. Он вставил пробку в анус, открыл клапан и подсоединил шланг от большой бутыли с тёплым раствором — пахло ромашкой, успокаивающе. Жидкость потекла внутрь. Оливер замычал — сначала просто от ощущения наполнения. Первый литр вошёл легко, живот начал округляться, но терпимо. Второй литр — Оливер захныкал. Внутреннее давление нарастало, вода распирала кишечник, давила на мочевой пузырь, на диафрагму. Он попытался сжать мышцы, но пробка держала его открытым для потока воды. — Тише, принцесса, — Феликс погладил его по вздувшемуся животу. — Ещё немного. Третий литр. Оливер заскулил — жалобно, протяжно, как раненый щенок. Живот раздулся тугим шаром, кожа натянулась, стало трудно дышать сквозь грушу. Вода плескалась внутри при каждом движении, давила на все внутренние органы, вызывая спазмы. — Почти всё, — сказал Феликс, перекрывая клапан. — Молодец, Оливер. Он вытащил шланг и плотно закрыл пробку — резиновая заглушка вошла на место, надёжно запирая жидкость внутри. Оливер лежал, тяжело дыша, чувствуя, как в животе плещутся три литра тёплой воды с ромашкой. Каждое движение отдавалось тяжёлым всплеском в утробе. --- Феликс взял чёрную повязку — плотный шёлк, с мягкой прокладкой. — На глаза, — сказал он, аккуратно завязывая её на затылке. — Через десять часов на пересадке я тебя вытащу, дам размяться. А пока полежи в тишине. Темнота накрыла Оливера мгновенно — абсолютная, непроницаемая. Он не видел ничего, даже силуэтов. Только ощущение внутреннего распирания и мягкое покачивание. — Будь хорошим мальчиком, — прошептал Феликс, целуя его в лоб поверх повязки. — Я буду рядом. Буду постукивать каждые два часа, ты почувствуешь вибрацию. Потом беруши. Маленькие, с накачивающим механизмом — Феликс вставил их в уши Оливера и нажал поршень. Резина раздулась, плотно заполнив слуховые проходы. Звуки исчезли. Оливер не слышал ничего — ни писка мониторов, ни дыхания Феликса, ни собственного сердцебиения. Только глухая, давящая тишина. Он не видел. Не слышал. Внутри плескалась вода. --- Чемодан закрыли — мягкий щелчок замков, шуршание ремней. Крышка нависла над лицом, почти касаясь носа. Оливер лежал в полной темноте, тишине, неподвижности. Чемодан подняли — он почувствовал это по изменению давления, по перетеканию воды внутри. Его куда-то понесли. Он попытался замычать, дёрнуться — но из чемодана не доносилось ни звука. Стенки были плотными, звукоизолирующими, мягкими. Никто не услышал бы его криков. Шаги. Скрип колёс. Гул автомобиля. Чемодан погрузили в багажник. Оливер остался один. В темноте. В тишине. С тремя литрами ромашковой воды в животе, с катетером в члене, с пробкой в заднице. И с ощущением, что он — просто вещь. Дорогая, любимая вещь, но — вещь. Где-то наверху Феликс сел в такси, похлопал по чемодану рукой — Оливер почувствовал вибрацию сквозь стенки. — Девять часов, принцесса, — сказал Феликс, зная, что его не услышат. — А потом пересадка. Машина тронулась. Чемодан качнулся в такт движению. Оливер закрыл глаза — хотя и так ничего не видел — и провалился в душную, плещущуюся темноту, где не было ни звука, ни света. Только вода внутри. Внутри чемодана, под тихое шипение кислорода, Оливер лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту. Мыслей не было. Только холодное, равнодушное: «Меня похитили. Феликс похитил меня. Чтобы спасти». Он не знал, должен ли быть благодарен. Или ненавидеть. Но на всё это у него не было сил. Успокоительное несло его в тёплую пустоту, где не было ни боли, ни страха, ни Феликса. Только равномерное пиканье датчиков и мягкое покачивание.