Золотой мальчик

Самолёт коснулся полосы с мягким толчком. Феликс поправил наушники, зевнул, потянулся. Рядом с креслом стоял чемодан — ручная кладь, как он объяснил стюардессе, очень хрупкое оборудование. Оборудование дышало. Когда объявили пересадку, Феликс не торопился. Он дождался, пока большинство пассажиров выйдут, подхватил чемодан за ручку и не спеша направился к трапу. Колёсики мягко катились по ковру аэропорта. Чемодан был тяжёлым, но Феликс не жаловался — внутри лежало его сокровище. В транзитной зоне он не стал задерживаться. Сразу прошёл паспортный контроль, вызвал такси до ближайшего отеля — небольшого, чистого, с номерами на часы. Такие отели привыкли вопросы не задавать. Номер был стандартным: двуспальная кровать, стол, стул, ванная комната. Феликс закрыл дверь на замок, повесил табличку «Не беспокоить» и поставил чемодан на кровать. Щелчок замков. Мягкий шипящий звук, когда крышка приподнялась. --- Внутри, как драгоценность в футляре, лежал Оливер. Он спал. Успокоительный газ сделал своё дело: мышцы расслаблены, дыхание ровное, ресницы чуть подрагивают, когда свет падает на лицо. Чёрная повязка была на месте, беруши торчали из ушей. Груша во рту ритмично вздувалась и опадала в такт дыханию. Феликс замер, разглядывая его. Связанный, голый, полностью раскрытый. Конечности — в стороны, локти и колени зафиксированы мягкими ремнями, так что Оливер напоминал распятую бабочку. Чёрные ремни на бледной коже, тонкие вены на руках, ключицы, выступающие под кожей. И живот. Округлый, тугой, как барабан. Три литра воды с ромашкой плескались внутри, придавая телу странную, почти беременную округлость. Кожа натянута, пупок выпирал наружу. При каждом вдохе живот слегка вздымался и опускался — медленно, тяжело, с влажным бульканьем где-то глубоко внутри. Из члена торчала трубка катетера — прозрачная, с жёлтой мочой внутри, стекающей в пакет-мочеприёмник, приклеенный к бедру. Пакет был почти полным — за девять часов набралось прилично. Между ног, плотно запертая в заднице, виднелась резиновая пробка — широкая, чёрная, с металлическим клапаном. Оливер дышал. Кислородный баллончик, лежащий рядом с животом, был почти пуст — осталось на пару часов, может, чуть больше. Феликс улыбнулся. — Красавица, — прошептал он, поглаживая Оливера по влажному лбу. — Ты даже не представляешь, как прекрасно выглядишь. Он провёл пальцем по округлому животу, чувствуя, как под кожей перекатывается вода. Оливер дёрнулся во сне, замычал, но не проснулся. Феликс поцеловал его в щёку, поправил повязку, проверил, что беруши плотно сидят в ушах. — Спи, принцесса. Я скоро вернусь. --- Он разделся, аккуратно сложил вещи на стул и ушёл в душ. Вода была тёплой, приятной. Феликс смыл с себя усталость перелёта, постоял под струями, массируя плечи. Он не торопился — пять часов до следующей посадки. Время есть. Выйдя из душа, он завернулся в мягкий халат, натянул свежие шорты и футболку. Волосы ещё были влажными, когда он взял телефон и набрал ресепшн. Сделал заказ. Феликс подошёл, отключил почти пустой кислородный баллон и заменил его на новый, из запасных. Груша снова начала ритмично вздуваться. Датчики на груди показывали стабильный пульс — ровно, без отклонений. — Ещё немного поспишь, — сказал он, поглаживая Оливера по бедру. — А потом мы поиграем. --- Оливер начал просыпаться от странного ощущения. Внутри что-то менялось. Давление, которое держало его все эти часы — тугое, распирающее, невыносимое — начало спадать. Вода уходила. Он чувствовал, как она вытекает из него, тёплая, скользящая, освобождающая. Звук. Журчание. Плеск. Вода текла куда-то вниз, в таз. Оливер попытался открыть глаза, но повязка держала тьму. Он замычал, дёрнулся, пытаясь понять, где находится. Тело было таким же онемевшим — мышцы затекли от долгой неподвижности, суставы ныли. Но он не в чемодане. Он чувствовал мягкую поверхность под спиной — кровать. Конечности всё ещё были разведены в стороны, привязаны. Руки согнуты в локтях и зафиксированы. Ноги — в коленях, широко разведены. Раскрыт как бабочка. Задница была приподнята. Он лежал на краю кровати, а таз стоял на полу, точно под ним. Вода стекала из пробки, которую кто-то открыл. Оливер застонал — горловой, хриплый звук сквозь грушу. И тут он почувствовал руку. Тёплая ладонь легла на живот, чуть выше пупка, и мягко надавила. Вода хлынула сильнее. Оливер выгнулся дугой, застонал громче — давление на кишечник было острым, почти болезненным, но вместе с тем облегчающим. Феликс надавил ещё раз, ведя рукой по вздутому животу, выдавливая остатки жидкости. — Выливайся, принцесса, — услышал Оливер знакомый голос. — Всё выливай. Феликс снял повязку с глаз Оливера, ему. Он был одет в мягкие домашние шорты и футболку. Мокрые волосы ещё не высохли до конца, пахло гелем для душа. Он стоял рядом, смотрел на Оливера и улыбался. Улыбка была тёплой. Ласковой. Но взгляд. Оливер передернулся Глаза. Оливер знал этот взгляд. Он видел его много раз — перед тем, как Феликс начинал очередную игру. Хищный. Голодный. Жадный. Медовые глаза, которые уже придумали, что будут делать, и ждали только момента, чтобы начать. О, нет. Оливер замычал громче, дёрнул руками, но ремни держали крепко. — Расслабься, — сказал Феликс, убирая руку с живота. Вода почти вытекла — последние капли капали в таз. Живот опал, стал мягче, хотя всё ещё был округлым — не вся вода вышла, только часть. — Ты отлично продержался, Оливер. Девять часов. Горжусь тобой! Такой хороший мальчик! Оливер заскулил — жалобно, протяжно, пытаясь привлечь внимание. Он не хотел игр. Он хотел, чтобы его отвязали, напоили, дали дышать нормально без этой проклятой груши. Но Феликс проигнорировал скулёж. Феликс с наслаждением наблюдал, как последние капли воды покидают тело Оливера. Он аккуратно вытер кожу вокруг ануса мягким полотенцем, оставляя отверстие чистым, розовым и беззащитным. Оливер всё ещё лежал в позе распятой бабочки, привязанный к кровати, полностью открытый и дрожащий от осознания того, что сейчас произойдет. Феликс достал тюбик с густой, прозрачной смазкой. Он выдавил огромную порцию на свои пальцы, а затем щедро полил ею раздувшееся от воды отверстие Оливера, размазывая лубрикант по складкам плоти. — Ты стал таким узким, принцесса, — прошептал Феликс, пристраиваясь сзади. Он не стал медлить. Одним резким, властным толчком Феликс вогнал свой твердый член в расслабленный, влажный зад Оливера. — А-ах! — Оливер вскрикнул, но звук потонул в кляпе, превратившись в приглушенный стон. Его тело выгнулось, ремни натянулись, когда Феликс начал вбивать в него свои удары. Ритм был жестким и жадным. Феликс трахал его с силой, вкладывая в каждый толчок всё своё накопившееся за полет желание. Оливер только мог скулить, чувствуя, как член Феликса раздвигает его внутренности, втираясь глубоко в простату. Пока его задница принимала удары, Феликс потянулся к прикроватной тумбочке и взял в руки помпу, соединенную трубкой с надувным кляпом во рту Оливера. Пш-ш... Пш-ш... С каждым нажатием на помпу кляп внутри рта Оливера увеличивался в объеме. Сначала он просто заполнил полость, а затем начал распирать челюсти, заставляя рот открыться максимально широко. Оливер начал паниковать, его глаза за повязкой метались, а из горла вырывались сдавленные, жалобные звуки. — Ты такой беспомощный, песик, — прорычал Феликс, ускоряя темп траха. — Это так возбуждает... видеть, как ты не можешь даже рот закрыть. — МмНх! Ммм-мм! — Оливер забился в путах, пытаясь отстраниться от этого двойного давления. — Да, вот так! Получай, сучка! — Феликс с силой впечатал свои бедра в ягодицы Оливера, одновременно нажимая на помпу еще раз, до предела растягивая его рот. — Ты думал, что сможешь сбежать? Ох... Я еще не придумал окончательное наказание. Но как только прилетим назад в Швейцарию, как только ты пройдешь операцию и поправишься... вот тогда... тогда то я тебе преподам настоящий урок. И ты его надолго запомнишь, щенок. Слова Феликса звучали ласково, но в них сквозила ледяная решимость. Он чувствовал, как Оливер дрожит под ним, как его тело сдается и принимает всё, что дает хозяин. Феликс почувствовал приближение разрядки. Он вцепился в бедра Оливера, оставляя красные следы пальцев на бледной коже, и с финальным, глубоким толчком извергнул всю свою сперму прямо в кишки Оливера. — Ах, да... получай... получай мою сперму, — выдохнул он, тяжело дыша. Несколько секунд он оставался внутри, наслаждаясь пульсацией своего члена и бессилием своего партнера. Затем он медленно вышел из него, оставив отверстие Оливера приоткрытым, из которого медленно вытекала белая жидкость вперемешку со смазкой. Феликс отстранился и погладил Оливера по щеке, нежно, аккуратно. — А пока, принцесса, ни о чем не переживай. Я обо всем позабочусь, ты будешь здоров, ты обязательно поправишься Он отошел к столу, где стоял таз с заранее приготовленной жидкой, питательной кашей. Рядом лежал огромный шприц без иглы — массивный пластиковый цилиндр размером с руку по локоть. Феликс с методичностью зачерпнул густую жижу, наполнив шприц до самого верха. — Время ужина, Оливер. Но сегодня мы накормим твой организм более... эффективным способом, — ухмыльнулся Феликс. — Слышал что-нибудь про энтеральное питание? Оливер, услышав это, замер от ужаса. Он почувствовал, как холодный пластиковый наконечник шприца прижимается к его размятому, влажному анусу. Феликс одним уверенным движением ввел шприц глубоко внутрь, проталкивая его в кишки. Оливер забился в путах, из его горла вырвался отчаянный, приглушенный крик. Он почувствовал, как в его задницу под давлением начинает вливаться густая, теплая смесь еды. Это было странное, тошнотворное ощущение — чувствовать, как кишечник наполняется не водой, а плотной питательной жижей. Феликс медленно давил на поршень, заставляя каждую каплю каши проникнуть глубоко в слизистую, чтобы кишки впитали все питательные вещества. — Глотай это своим задом, принцесса. Теперь ты полностью зависишь от того, что я в тебя залью, — шептал Феликс, наблюдая, как живот Оливера начинает медленно раздуваться. Когда шприц опустел, живот Оливера стал тугим, округлым и натянутым. Он застонал, чувствуя невыносимую тяжесть внутри. Его кишечник был забит спермой, остатками воды и теперь огромным объемом еды. Острое, давящее желание сходить в туалет стало почти нестерпимым. Но Феликс не собирался давать ему облегчения. Он взял надувную пробку и плотно заткнул ею дырку Оливера, перекрывая любой выход и запечатывая еду внутри. А затем он снова взял помпу. Пш-ш... Пш-ш... Пробка внутри заднего прохода начала расширяться. Оливер заскулил, его тело забилось в конвульсиях. Он чувствовал, как резина растягивает его стенки, создавая чудовищное давление. Живот стал каменным, а чувство распирания стало невыносимым. Казалось, что сейчас его просто разорвет изнутри от этой смеси еды и спермы, запертой раздувающейся пробкой. Но Феликс лишь с улыбкой наблюдал за его мучениями, продолжая медленно нажимать на помпу, наслаждаясь тем, как его «песик» раздувается от его заботы.

***

— Наверное, ручки затекли у моей принцессы, — сказал Феликс, наклоняясь над ним. В голосе слышалась деланная забота, как у сиделки над капризным пациентом. — Я дам тебе их немного размять. Но прежде чем развязать, он достал цепь. Тонкую, но прочную, с маленьким карабином на конце. Оливер услышал щелчок — и холод металла коснулся шеи. Ошейник. Новый кожаный, мягкий, но цепь — настоящая. — Чтобы не сбежал, — пояснил Феликс, закрепляя карабин на кольце. — И не устраивал проблем. А то знаю я тебя. Кстати. Мне не нравится, что ты снял мой подарок. Добавлю пункт к твоему наказанию. Позже. Оливер промолчал. Феликс развязал его руки — верёвки упали на простыню. Потом ноги. И начал массировать — профессионально, с нажимом, разминая затекшие мышцы. Оливер застонал. Девять часов в чемодане — девять часов скрюченным, без движения — дали о себе знать. Позвоночник ныл, колени отказывались разгибаться, пальцы покалывало тысячей иголок. — Не так громко, — тихо сказал Феликс. — А то я подумаю, что тебе нравится. Он сдул грушу и разжал губы Оливера двумя пальцами, потянул, доставая грушу. Резина выскользнула изо рта с влажным хлюпающим звуком. Оливер жадно вдохнул — воздух без примеси успокоительного газа показался пьянящим. — Если будешь кричать или доказывать мне, что не хочешь жить, — сказал Феликс, глядя прямо в глаза, — я снова верну кляп. Понял? Оливер кивнул. Он размял челюсть — круговыми движениями, чувствуя, как затекли жевательные мышцы. Пожевал воздух, пошевелил языком. Свобода. Потом попытался встать. Живот тут же напомнил о себе — тяжелый, распертый изнутри. Мочеприемник, примотанный к бедру мягкой лентой, противно шуршал при каждом движении. Оливер скривился. — Давай, можешь пройтись, — разрешил Феликс, отступая на шаг и наматывая цепь на руку. — Но на коленях, песик. Я всё ещё зол на тебя за то, что ты сбежал умирать. И даже ничего мне не сказал! Как так можно? Мы столько времени были вместе! Оливер закатил глаза — прежде чем опуститься на четвереньки. Он пополз по ковру, чувствуя, как растягиваются мышцы спины, как протестующе ноют колени. Мочеприемник шуршал, живот тяжело перекатывался из стороны в сторону. Цепь тянулась за ним, звякая о кольцо ошейника. Феликс заметил этот закатывающий жест — тот самый, который Оливер делал, когда хотел показать, что всё происходящее ниже его достоинства. И Феликс взбесился. — Эй! Я с тобой разговариваю! Оливер не обернулся. Продолжал ползти, делая вид, что изучает узор на ковре. Игнорировал. Феликс рванулся вперёд, схватил за трубку, торчащую из задницы Оливера — ту самую, через которую закачивалась жижа. Дёрнул, нащупал грушу на конце, сжал. Раз. Два. Пробка внутри увеличилась — Оливер почувствовал, как что-то раздувается прямо в кишках, распирая, давя на стенки, причиняя тупую, глубинную боль. — Аааа! — вырвалось помимо воли. — Больно! Хватит! — Не игнорируй меня! — рявкнул Феликс, но пальцы ослабил. Оливер вцепился в ворс ковра, пережидая спазм. — Не буду, — выдохнул он, чувствуя, как внутри медленно возвращается к прежнему — но не до конца, пробка осталась больше, чем была. — Не буду. Хватит нажимать. Ты… зачем наполнил меня едой через зад? Больной извращенец. Ещё спрашиваешь, почему я сбежал? Не хочу остаток жизни провести в руках извращенца. Феликс побелел. Потом покраснел. Открыл рот, закрыл, снова открыл — как рыба, выброшенная на берег. — Да ты! Да я! Он задыхался — от обиды, от ярости, от того, что внутри разрывалось что-то детское, древнее, требующее справедливости. — Правильно отец говорил, — выкрикнул он, тыча пальцем в сторону Оливера. — Вас пороть надо! А ты… ты не понимаешь заботы! Он глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. — К твоему сведению, я набил тебя сзади, чтобы ты случайно не захлебнулся в поездке, если тебя начнёт тошнить! Я пытаюсь тебе жизнь спасти! — Да, конечно, — Оливер пополз дальше, отворачиваясь. — Как скажешь. Саморитянин. Он тянул цепь за собой — Феликс держал конец, но не натягивал, только смотрел, как Оливер удаляется. Ползёт по ковру, шуршит мочеприёмником, постанывает от боли в коленях. Спина прямая, даже на четвереньках — прямая. Голова поднята. Ошейник блестит в свете лампы. «Гордый, — подумал Феликс. — Даже сейчас — гордый. Как Август». Оливер не оборачивался. Бесполезно спорить. Бесполезно доказывать. Феликс прилетел на другой конец света, нашёл его, связал, засунул в чемодан, напичкал трубками и жижей — потому что «заботится». Потому что «спасает жизнь». Потому что не может позволить Оливеру умереть по собственному желанию. И Оливер был почти благодарен. Где-то глубоко, под слоем усталости, боли и унижения, теплилась маленькая, тусклая искра: «Ему не всё равно. Он правда хочет, чтобы я жил». Но этой искры не хватало, чтобы перестать чувствовать себя вещью. Которую упаковывают, перевозят, наполняют питательной жижей — и называют это любовью. Оливер дополз до окна, сел на колени, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном — ночной город, огни, море где-то там, в темноте. Свобода — в двух шагах. И недосягаема. Цепь звякнула — Феликс подошёл, сел на пол рядом, не снимая ошейника. Взял его руку, начал массировать — вновь мягко, умело. — Не сбегай больше, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Я не выдержу ещё раз. Оливер молчал. Смотрел в окно. — Я не хочу умирать в чемодане, — ответил он наконец. — Не умрёшь, — твёрдо сказал Феликс. — Я не дам. И в этой уверенности было что-то почти успокаивающее. Безумное. Неправильное. Но — успокаивающее. Оливер закрыл глаза. «Дотерплю до операции, — подумал он. — А там — посмотрим. Если выживу — может, уйду снова. А может…» Он не закончил мысль. Не было сил. Только усталость, только тихое посапывание Феликса рядом, только шуршание мочеприёмника при каждом вдохе. — Всё будет хорошо, — прошептал Феликс, целуя его в плечо. Оливер не ответил. Он просто сидел на коленях у окна, пристёгнутый цепью к человеку, который его похитил, и думал о том, какая же странная штука — жизнь.