Золотой мальчик

Оливер сдался. Он даже не боролся, когда Феликс вновь раскрыл чемодан. Просто посмотрел на чёрный пластик, на мягкие внутренности, на ремни и трубки — и залез внутрь. Сам. Без принуждения. — Умница, — тихо сказал Феликс, поправляя кислородную трубку. — Спи, принцесса. Скоро будем дома. Оливер закрыл глаза. Тело само провалилось в темноту — остатки успокоительного всё ещё гуляли в крови, делая мысли вязкими и безразличными. Обратный полёт занял четыре часа. Частный самолёт, мягкие кресла, зашторенные иллюминаторы. Феликс сидел рядом, положив руку на чёрный чемодан, и смотрел в одну точку. Не спал. Боялся, что Оливер перестанет дышать — аппаратура пищала ровно, но страх никуда не уходил. Отец говорил: «Бояться — нормально. Главное — делать, что должен». Феликс делал. --- Оливер очнулся в кровати. Мягкой, широкой, с простынями, пахнущими лавандой. Голова была ясной — впервые за долгое время. Ни тяжести, ни тумана. Он моргнул, повёл глазами. Комната. Большая, светлая, с высоким потолком и огромным окном во всю стену. За стеклом — сад, деревья, зелень, где-то вдалеке горы. На подоконнике — гитара, пыльная, с отломанной струной. На столе — монитор, огромные наушники, клавиатура с подсветкой, какие-то фигурки из игр. На полу — разбросанные журналы. Бардак. Но уютный. Домашний. «Комната Феликса», — понял Оливер. Он опустил взгляд на себя. Голый. Под одеялом, но голый. Пробки нет. Катетера нет. Трубок нет. Только ошейник — кожаный, мягкий, с колечком спереди — напоминание о том, что свобода относительна. Оливер пошевелил пальцами. Руки слушались. Ноги — тоже. Тело было пустым — без жижи внутри, без распирания. Он выдохнул, чувствуя странное облегчение. Дверь открылась. Феликс вошёл с подносом — осторожно, как медсестра в палату. На подносе: тарелка с кашей, йогурт, нарезанные фрукты, стакан сока. И маленькая вазочка с цветком — живым, белым. — Ну что, принцесса, проснулась? — Феликс улыбнулся. Устало, но искренне. — Сейчас покушаем и поедем на осмотр. Оливер сел на кровати. Одеяло сползло, открывая голую грудь, но ему было всё равно. Взял ложку, зачерпнул кашу. Никогда не отказывался от еды. Он жевал, чувствуя вкус — настоящий, человеческий, не из трубок. Молоко, мёд, чуть-чуть корицы. Феликс умел готовить, чёрт возьми. Даже в такой ситуации — умел. — Это твой дом? — спросил Оливер, проглатывая. — Да, — Феликс присел на край кровати. Смотрел, как Оливер ест, и в глазах его было что-то жадное, голодное — не на еду, на присутствие. — Я не мог отвезти тебя в ту квартиру… там небольшой бардак. Он не сказал, что разнёс ту квартиру после того, как узнал правду. Что стул, в котором Оливер сидел за учебниками, летел в стену. Что рвы разбитых цветов пришлось выскребать с паркета три дня. Что он орал, пока не сорвал голос, а потом сидел в углу и молчал, глядя на осколки. Оливеру не нужно этого знать. — Понятно, — ответил Оливер и доел кашу. --- Феликс дал ему одежду — серые спортивные штаны, мягкую футболку, носки. Обувь — кроссовки на размер больше. Оливер оделся молча, чувствуя себя чужим в этих вещах. Они пахли Феликсом — гелем для душа, чем-то древесным, знакомым до оскомины. — Сумку я собрал, — сказал Феликс, закидывая рюкзак на плечо. — Документы, сменка, лекарства. Поехали. Оливер кивнул и пошёл за ним. Коридор. Лестница. Прихожая — огромная, мраморная, с зеркалами и живыми цветами. Оливер заметил, что стены украшены картинами — настоящими, в тяжёлых рамах. Дом был старым, с историей, но ухоженным. Дорогим. Феликс открыл входную дверь, пропуская Оливера вперёд. — Что я вижу! Голос — звонкий, с нотками театрального удивления — раздался откуда-то сбоку. Оливер обернулся. Из боковой комнаты, размахивая руками, вылетел мужчина. Средних лет — но трудно сказать точно. Светлые волосы, медовые глаза, смешные морщинки в уголках — от частого смеха или от привычки улыбаться. На нём был мягкий пуловер цвета мяты, хлопковые штаны и смешные тапочки с заячьими ушами. На шее — кожаный ошейник. С колечком. Таким же, как у Оливера. — Ты привёл подружку и даже ничего не сказал?! — мужчина всплеснул руками, подбегая ближе. — Феликс, какой ужас! Я бы хотя бы пирог испёк! Оливер застыл, переводя взгляд с мужчины на Феликса и обратно. «Что… кто это? Любовник? Ещё один раб?» — Август, — Феликс поморщился — но не зло, скорее устало-терпеливо. — Не сейчас, пожалуйста. — Не сейчас?! — мужчина — Август — упёр руки в боки. — Ты пропал на целую неделю! Я волновался! Чарли сказал, что ты в командировке, но я не дурак, я вижу, что ты не спал! А теперь ты привозишь домой этого… — он посмотрел на Оливера, сразу смягчаясь, — …этого прекрасного молодого человека, и говоришь «не сейчас»?! Он шагнул к Оливеру и протянул руку — для рукопожатия, чинно-благородно. — Август. Простите, что мой сын такой бессердечный. Это всё недостаток воспитания. Моя вина. СЫН?! Это его отец? Ну, они и впрям очень похожи, волосы, глаза, шумный характер. Оливер взял протянутую руку автоматически — мягкая тёплая ладонь, тонкие пальцы. На безымянном — простое обручальное кольцо. — Оливер, — представился он. — Оливер, — повторил Август, пробуя имя на вкус. — Красивое. А вы, судя по всему, и есть та дама сердца моего сына? — Пап, — Феликс дёрнулся, как от удара. — Мы правда спешим. В больницу. Нас ждёт врач. Август нахмурился, поворачиваясь к сыну. — В больницу? А что случилось? Кто заболел? Ты? — Я в порядке, — отрезал Феликс. — Отец тебе вечером всё расскажет. Прости, мы опаздываем. Феликс взял Оливера за локоть — мягко, но настойчиво — и потянул к двери. Оливер позволил. Август сделал шаг следом — за порог, на крыльцо. Хотел ещё что-то спросить, догнать, помахать на прощание. И тут же всё замерло. Садовник, который подрезал кусты у крыльца, выпрямился и застыл с секатором в руке. Двое охранников в чёрном, незаметные до этого момента, шагнули вперёд из тени деревьев. Горничная, вытиравшая окна на втором этаже, замерла с тряпкой, уставившись вниз. Все они смотрели на Августа. Напряжённо. Готовые броситься в любую секунду. Один уже подносил ко рту рацию. Август фыркнул. Громко, презрительно, закатив глаза к небу. — НИКУДА Я НЕ УХОЖУ! — крикнул он в пустоту. — Можете вернуться к своим делам! Пф! Он развернулся, хлопнул дверью с такой силой, что задребезжали стёкла, и исчез в доме. Охранники переглянулись, но на места не вернулись — остались стоять, держа руки на поясе. Садовник медленно поднял секатор, продолжая стричь кусты, но не отвёл взгляда от крыльца. Горничная выдохнула и продолжила тереть стекло. Оливер, приоткрыв рот, смотрел на всё это, пытаясь переварить. — Феликс, что… — Садись в машину, — оборвал его Феликс, открывая дверцу. — Потом объясню. Он почти затолкал Оливера на заднее сиденье, сам сел за руль и нажал на газ. Машина вылетела за ворота. Август остался за спиной — за стеклом, за решётками, за живой изгородью, за людьми, которые следили за каждым его шагом. Оливер обернулся. В окне первого этажа мелькнуло светлая шевелюра. «Ошейник. У отца Феликса был ошейник. Эта семейка...».

***

Палата была похожа на номер в пятизвёздочном отеле — если не знать, зачем сюда привозят. Оливер стоял на пороге, сжимая край дверной ручки, и смотрел на огромную кровать, панорамные окна, букет живых цветов на прикроватной тумбочке. Свой санузел. Халат на вешалке — мягкий, махровый, явно не казённый. Планшет на столике — для связи с медперсоналом, как объяснила медсестра. «День в такой палате — как моя зарплата в кофейне», — подумал Оливер. — «Месячная зарплата. А то и больше». Он никогда не расплатится. Феликс, конечно, говорил: «Не думай о деньгах, это моя забота». Но Оливер видел счета, которые оставлял на столе врач. Видел намёки на «благотворительный фонд», которые Феликс переводил с явно не своей фамилией. Видел, как Феликс хмурился, когда говорил по телефону с отцом. «Ты задолжал ему?» — спросил как-то Оливер. Феликс отмахнулся: «Это не твоя проблема, принцесса». Оливер не спорил. Не было сил. --- Начался водоворот осмотров. Бесконечные вопросы, анализы — кровь из вены, кровь из пальца, моча, ещё что-то, о чём Оливер предпочёл забыть. Иглы входили под кожу легко — медсёстры были опытными, почти не больно. Но каждый раз Оливер отворачивался, сжимая зубы. Кабинеты тянулись один за другим. Невролог, онколог, анестезиолог, ещё кто-то, чью специальность Оливер не запомнил. Каждый задавал свои вопросы. Каждый что-то записывал. Каждый смотрел на него с одинаковым выражением — профессиональное сочувствие. Томография. Длинная труба, гулкие звуки, команды «не дышите» и «теперь дышите». Оливер лежал неподвижно, смотрел в белый потолок и считал секунды. Сто двадцать. Двести сорок. Триста шестьдесят. Голова гудела, к горлу подкатывала тошнота. Всё по кругу. Как в бреду. К концу дня он так уставал, что просто лежал овощем, глядя в окно. Есть не хотелось. Тошнота вернулась — та самая, которую он почти забыл на Филиппинах. Головные боли тоже вернулись. Врачи велели прекратить приём обезболивающих перед операцией — и теперь боль накатывала волнами, острая, пульсирующая, заставляющая зажмуриваться и сжимать простыню. «Лучше бы я остался на пляже», — думал он иногда. А иногда: «Хорошо, что Феликс меня вытащил». Мысли путались. Он переставал понимать, где он, что он тут делает, зачем это все. --- Вечером, когда Оливер уже почти провалился в тяжёлую дремоту, пришёл врач. Не молодой, но и не старый. Уверенный, спокойный, с мягкими манерами, которые не могли обмануть Оливера — этот человек привык сообщать плохие новости. — Оливер, — сказал он, присаживаясь на стул у кровати. — Мы всё подготовили. Операция завтра, в девять утра. Оливер смотрел на него и чувствовал, как внутри всё замирает. — Так быстро, — выдавил он. — Чем раньше, тем лучше, — твёрдо ответил врач. — Опухоль растёт. Каждый день промедления снижает шансы на успешное восстановление. Он ещё что-то говорил — про риски, про реабилитацию, про то, что после операции возможны последствия. Память, речь, зрение. Оливер не слушал. Смотрел в одну точку на простыне и считал секунды до того момента, когда этот человек уйдёт и оставит его одного с мыслью: «Завтра мою голову вскроют. Завтра я могу не проснуться». Врач ушёл. Тишина стала тяжёлой, как свинец. --- Дверь открылась снова. Феликс. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени — день в офисе у отца вымотал его до предела. Но при виде Оливера его лицо смягчилось, будто включили тёплый свет. — Принцесса, — сказал он, садясь на край кровати. — Я всё знаю. Завтра в девять. — Ага, — глухо ответил Оливер. — Ты боишься? Оливер не ответил. Посмотрел на Феликса долгим взглядом — в котором было всё: страх, усталость, тоска по филиппинскому пляжу, и ещё что-то, чему он не хотел давать имя. — Не бойся, — Феликс взял его за руку, сжал пальцы. — Всё будет хорошо. — Ты не можешь этого знать, — возразил Оливер. — Врач сказал, возможны последствия. Память. Зрение. Я могу проснуться и не узнать тебя. — Узнаешь, — твёрдо сказал Феликс. — Я буду сидеть у твоей кровати с самого утра. И буду каждый день напоминать, кто я. Каждый день, пока ты не запомнишь. Оливер усмехнулся — слабо, но усмехнулся. — А если я ослепну? — Буду описывать тебе всё, что вижу. Небо, деревья, твоё лицо в зеркале.— Феликс погладил его по щеке. — Это даже возбуждает... Оливер замолчал. Фыркнул Этот придурок, как всегда.... Внутри, там, где страх сжимался колючим клубком, стало чуть легче. Феликс хохотнул, наклонился и поцеловал Оливера в лоб — долго, почти благоговейно. Потом отстранился, посмотрел в глаза. — А теперь спи. Завтра будет тяжёлый день. Я останусь здесь, на кресле. Если что-то понадобится — зови. Оливер закрыл глаза. Феликс выключил верхний свет, оставив только ночник у кровати. — Спокойной ночи, принцесса. — Спокойной ночи, — ответил Оливер. — Феликс? — М? — Спасибо. Что… что не бросил. Феликс не ответил. Только сжал его руку сильнее и остался сидеть, пока дыхание Оливера не стало ровным и глубоким. Все будет хорошо. Должно быть хорошо.