Дом Урсулы

Мне двадцать восемь лет, и я, точно так же как и мои друзья, намертво завис в этом селе на всю свою жизнь. После школы одноклассники разъехались кто куда — поступать в городские училища да ПТУ, а я остался с пьющей матерью, чтобы помогать ей тянуть хозяйство. Она умерла в один год с бабкой Урсулой, оставив мне в наследство крепкий деревянный дом и кучу потёртых книг. Их я перечитал от корки до корки. Вообще, страсть к чтению не свойственна местным деревенским мужикам, но в книгах я находил то, что уносило меня в иную реальность. На время я напрочь забывал обо всём на свете. Так было всегда. Когда домашняя библиотека закончилась, я начал потихоньку выпрашивать книги у знакомых. Благодаря им я побывал в туманном Лондоне с Конан Дойлем, прошёл по Древнему Египту с Болеславом Прусом и даже умудрился добраться до центра Земли с Жюлем Верном. Мне отчаянно хотелось своими глазами увидеть все эти фантастические места, но здесь, в Вихре, на лесопилке денег платили в обрез. Сладкие названия далёких городов ложились на язык, словно мятные конфеты: Мадрид, Париж, Барселона... Иногда я шёпотом произносил их в ночной темноте, прямо перед тем как вырубиться от усталости и погрузиться в глубокий, тяжёлый сон. Но не сегодня. Сегодня суббота, и я стою с мужиками у обшарпанного пивного ларька, слушая их привычный трёп про работу и девок. Витька бесцеремонно толкает меня локтем в бок, выбивая из мыслей. Я делаю большой глоток горького, дурно пахнущего пива, морщусь и вопросительно смотрю на него. Тот ржёт, обнажая редкие, кривые зубы: — Ты чё, Максимка? Заснул, что ли? Не слышишь меня? — Не слышу, — коротко отзываюсь я. — Ты к Клавке нашей всё ходишь и ходишь, топчешь пороги. А свадьба-то когда? — Витька продолжает ухмыляться. — Да чё там... Поженимся. Вот возьму скоро и сделаю ей предложение. — Так и сделай, не тяни кота за хвост, — лениво подбадривает Михаил Петрович, начальник нашей смены. Я лишь тихо вздыхаю. Клавка — девка красивая, да и пьёт, справедливости ради, немного, но до женитьбы как-то всё руки не доходят. Хотя умом понимаю: пора бы уже остепениться. Сегодня душно. Лето на исходе, но плотное марево висит в воздухе так, будто на дворе всё ещё знойный июль. О том, что через две недели наступит сентябрь, напоминает лишь редкая утренняя прохлада да то, что темнеть стало значительно раньше. Я снова отхлебываю из бутылки и опять морщусь. Гадость редкостная, но местная водка ещё гаже. Наш квартет продолжает громко перемывать кости работягам со второй смены. Я изредка вставляю в разговор дежурные реплики, смеюсь со всеми за компанию, а в голове упорно крутятся мысли о Клавке. Надо бы заглянуть к ней сегодня вечером. Если, конечно, не нажрусь в хлам. Внезапно все разговоры смолкают. К сельмагу напротив, невесть откуда, подкатывает огромный чёрный внедорожник. Такие пижоны здесь — редкие гости; должно быть, случайно сбились со скоростной трассы в Ляпино. Мужики притихли, закрутили головами, вытягивая шеи. Я делаю очередной глоток и расслабленно откидываюсь спиной на стену ларька. Облупившиеся доски оказываются горячими от дневного солнца, а мне так хотелось хоть немного прохлады. Джип останавливается у крыльца, глубоко погружаясь передними колёсами в раскатанную грязную лужу. Мужики злорадно хихикают — мол, тачка-то крутая, дорогая, а вот отведай нашей настоящей деревенской грязи. Я криво улыбаюсь, мысленно соглашаясь с ними. Пассажирская дверь плавно открывается, и тонкая женская ножка в изящной обуви осторожно пробует ступить на пыльную, разъезженную колею. Из салона появляется миниатюрная женщина: тёмные волосы заплетены в аккуратную косу, белое платье, а поверх наброшена короткая кожаная курточка. На ногах — узкие туфли на маленьком каблучке. Мужики замирают, не сводя с неё глаз. До нас доносится её голос — слегка возмущённый, но слов не разобрать. Это какой-то чужой, птичий язык. — Родственница бабки Урсулы... — вполголоса шепчет Витька. — Француженка, точно тебе говорю, — кивает Васька. — Вот это женщина, бля... Я стою молча, изучая эту «картину маслом». Не каждый день в нашу глухомань французов заносит. Тем временем незнакомка обходит машину быстрыми, дробными шажками и распахивает заднюю дверь. Из салона тут же выскакивает мальчишка лет семи. Его короткие светлые волосы забавно прилипли ко лбу от жары. Пацан явно рад, что наконец-то смог покинуть этот огромный катафалк на колёсах. Он с любопытством оглядывается по сторонам, натыкается взглядом на нашу компанию и тут же испуганно жмётся к матери. Женщина осторожно берёт его за руку, наклоняется к самому уху и что-то шепчет. Мальчик хмурится, тихо отвечая ей. Я стою и смотрю, ожидая продолжения. На очереди отец. Толстый, коротконогий французишка с усами, завитыми точь-в-точь как у Эркюля Пуаро из моих книжек. Я невольно улыбаюсь своим мыслям и снова подношу бутылку к губам. Почти тёплое пиво обжигает язык, и я лениво глотаю эту горечь. Но тут открывается водительская дверь. Из машины выходит высокий блондин. — Это ещё что за петух? — прыскает со смеху Витька. — Педик из Франции, они там все такие, — Фыркает Михаил Петрович, брезгливо кривя рот. Васька начинает издевательски кудахтать, а я вдруг резко давлюсь пивом. Горькая жидкость брызжет во все стороны, заливая мою серую, вытянутую на животе футболку. Мир вокруг будто переключается в режим замедленной съёмки. Мне хочется прокручивать этот момент бесконечно. Блондин обходит внедорожник, на ходу запускает длинные пальцы в светлые волосы, небрежно стягивает их в пучок и закрепляет резинкой. Несколько непослушных прядей всё же выбиваются и падают ему на лицо. Оно у него тонкое, породистое, а губ касается мягкая, какая-то удивительно тёплая улыбка. Он поправляет очки в тяжёлой чёрной оправе и слегка поворачивается в нашу сторону. Теперь я вижу его чётче. В ушах болтаются два круглых чёрных плага, оттягивая мочки до какого-то безобразия. Кожаная куртка распахнута, под ней — плотная чёрная майка, облегающая гладкую, крепкую грудь. И грудь, и шея сплошь покрыты густой, пестрой татуировкой. Голубые джинсы сидят как влитые на узких бёдрах, на коленях — рваные дыры. Он что-то негромко говорит на французском жене и сыну. А затем оборачивается на нас. На какую-то долю секунды наши взгляды пересекаются. Меня мгновенно обдаёт сухим, удушливым жаром. Земля под резиновыми сапогами буквально уходит из-под ног. Я судорожно опускаю глаза вниз, и меня прошибает стыд. Огромное тёмное пятно от пролитого пива на полинявшей футболке, старые треники с вытянутыми коленями... Вчерашний дождь оставил после себя глубокие, грязные лужи, и я на их фоне выгляжу как последнее пугало. Я поднимаю голову только тогда, когда приезжие скрываются за тяжёлой дверью магазина. Реальность со скрипом возвращается на место. Одним махом я допиваю остатки тёплого пива из бутылки, чувствуя, как руки мелко, едва заметно дрожат. Мужики вокруг продолжают гоготать, коверкая русские слова на французский манер и натужно изображая «пидорские» манеры. Я заставляю себя смеяться вместе с ними, отчаянно пытаясь выкинуть из головы то, что только что произошло внутри меня. Но проклятая картинка упрямо крутится на повторе перед глазами. Почти не соображая, я снова иду к окошку ларька и покупаю ещё одну бутылку. На этот раз — ледяную. Холод обжигает пальцы, и мозги постепенно встают на место. Всё нормально. Сегодня вечером я обязательно пойду к Клавке. Я же мужик. Я просто не могу как-то иначе.