Дом Урсулы

Мой дом стоит на самом отшибе. За ним — ещё пара заброшенных изб, а дальше стеной встаёт глухая чаща. Перекрёсток прямо перед моими окнами ведёт к реке, и отсюда как на ладони виден каменный дом Урсулы. Сырая утренняя прохлада немного трезвит. Всю ночь я проторчал у Клавы. Она баба хорошая. Мы много выпили, потом занимались любовью. Клава в постели визжала, как поросёнок — обычно мне это даже нравится, но вчера почему-то до скрежета зубовного раздражало. Кое-как плетусь по разбитой колее, подхожу к своей калитке. Останавливаюсь, перевожу взгляд на жилище покойной ведьмы. Огромный чёрный внедорожник припаркован прямо у высокого забора. Похоже, двор там настолько зарос сорняком, что въехать внутрь у французов так и не получилось. Стою минуту или две, тупо разглядывая чужую дорогую машину, после чего толкаю покосившуюся калитку и вхожу в свои владения. Внутри старого деревянного дома привычно пахнет плесенью и застарелой сыростью. На веранде задеваю ногой пустую бутылку, та с грохотом катится по половицам. Тихо выругавшись, бреду в маленькую комнату и плашмя валюсь на кровать прямо в одежде. Нужно выспаться. Вечером — похмелиться, а утром снова отправляться на лесопилку. У Михаила Петровича есть старая «Нива». Он каждое утро заезжает за всей нашей сменой, и мы вместе катим на работу. Восьмичасовой рабочий день начинается рано, а путь в оба конца лежит через те самые восемь километров неровной, изрытой буграми лесной дороги. Сегодня понедельник, и я сижу на заднем сиденье, периодически качаясь на ухабах из стороны в сторону. Мозги заняты мыслями о том, как лучше сделать предложение Клавке. Может, цветочков каких купить да бутылку вина подороже? Как-никак, а жениться всё-таки надо. За окном мелькает бесконечный лес, ветки хлещут по стёклам машины и скрежещут по бамперу, будто норовя пробраться внутрь салона. Зимой эта дорога куда лучше — если, конечно, местный тракторист Петрович не завалится в запой и расчистит снег. Но до зимы ещё далеко. Мужики вокруг лениво обсуждают кубатуру древесины и стройматериалы, но все разговоры в итоге предсказуемо сводятся к вечерней пьянке у ларька. Я качаю головой и отказываюсь, неохотно буркнув, что пойду к Клавдии — свататься. Мужики тут же оживляются, начинают наперебой меня подбадривать. А когда я заикаюсь про букет, Михаил Петрович предлагает на обратном пути завернуть в Ляпино, в большой магазин у трассы. На том и сходимся. В семь вечера, сжимая в руке хилый букет роз не первой свежести и бутылку дешёвого «Кагора», я уже шагаю к Клавке. Мне не страшно произносить эти заветные слова: «Давай поженимся». И того, что последует за ними, я тоже не боюсь. Так правильно. Так у всех. О субботнем происшествии у магазина я стараюсь не думать — получается хреново, но я упрямо заставляю себя переключаться. Клава открывает дверь. Заспанная мордашка поначалу недовольная, но при виде цветов она расплывается в улыбке. Наверное, надо чаще дарить ей цветы. — А чё это мы такие нарядные? Цветы припёр? — Клава шутливо щурит глаза. — Ну... захотелось сделать тебе приятно, — натянуто улыбаюсь я. Она ловко, привычным движением откупоривает бутылку и разливает густой, терпкий «Кагор» по чашкам. Бокалов у нас отродясь не водилось — только тяжёлые кружки. Я молча смотрю на неё. Красивая ведь баба. Плотная, коренастая, сильная — может весь день копаться в огороде, сама таскает тяжёлые вёдра из колодца. Настоящая. Люблю её. — Клава, давай поженимся, — выдавливаю я после второй чашки. Она вдруг заливается перекатистым, звонким смехом, округляя рот так, будто сама превратилась в букву «О». — Ишь чё удумал! Не хочу за тебя. Ты странный какой-то, Максим. Работаешь-работаешь, а крышу мне так и не починил, всё бабки на свои книжки тратишь. — Да починю я твою крышу! Починю, — недовольно обрываю я её. — Не хочет она за меня... А за кого тогда? За кого хочешь-то? — За француза! — и снова заходится смехом. Я невольно морщусь, наливаю вино до краёв и делаю большой, судорожный глоток. Да что ж такое, этого француза теперь в каждой избе вспоминают. Всё село на ушах стоит, только и разговоров, что о залётных в глуши птицах. Смотрю на Клаву уже без улыбки, серьёзно: — Ты этого француза-то сама видела? Она мотает головой, продолжая хихикать: мол, нет, откуда. — Так вот, он как зэк — весь в наколках с ног до головы, а рожа холёная, бабская. Он тебе точно никакую крышу чинить не станет. — А ты видел их семью? Расскажи, ну? — загорается любопытством Клава. — Видел. Нечего там рассказывать, — отрезаю я, отпивая из чашки и отворачиваясь к окну. Странно, но я действительно не помню его семью. В упор не помню лица француженки, не помню её сына. Даже марку машины забыл — просто какая-то большая чёрная махина. Но вот их папаша отпечатался в памяти настолько чётко, что закрой я сейчас глаза — опишу каждый сантиметр его кожи. Но Клавке об этом знать точно не нужно. Чертыхаюсь про себя, не в силах объяснить этот сбой в собственной голове. Клаву мой куцый ответ не устраивает, она продолжает допытываться, но я лишь отмахиваюсь: — Семья как семья. Чудные они. Французы, короче, чё с них взять. Клава опять смеётся, начинает вспоминать какие-то обрывки иностранных слов, коверкая на французский манер русскую брань. Я натужно смеюсь вместе с ней. К концу бутылки мы всё же сходимся на компромиссе: сначала я перекрываю ей крышу, а уже потом делаю повторное предложение. На том и договариваемся. Домой бреду в сплошной темноте — завтра снова на лесопилку, да и у Клавки под конец разболелась голова. Августовский ветер шумит в вышине, путаясь в кронах высоких деревьев. Докуриваю крепкого «Петра», бросаю хабарик в траву. Толкаю калитку, поднимаюсь на крыльцо и щёлкаю выключателем на веранде. Дворик заливает тусклый, грязновато-жёлтый свет. Я оборачиваюсь, окидывая взглядом дорогу и тот самый перекрёсток, ведущий к дому старухи Урсулы. Там, в каменных окнах, горит свет. И тут же я замечаю тёмный силуэт, медленно приближающийся со стороны реки. Достаю из пачки сигарету, замираю на крыльце, пристально всматриваясь в темноту. Витька? Или Васька бредёт? Нет, плечи слишком прямые, да и ростом сильно повыше наших деревенских. Тень останавливается у моей покосившейся калитки, и косой луч света с веранды выхватывает из мрака француза. Сигарета вываливается у меня из пальцев. — Добрый вечер. Я увидел, что у вас горит свет, — раздаётся низкий, уверенный, какой-то обволакивающий голос. Я молчу, глупо захлопав глазами. До меня не сразу доходит, что со мной говорят на чистом, хорошем русском. Мужчина стоит у забора, не пытаясь войти без спроса, и явно ждёт от меня хоть какого-то ответа. — Заходите! — хрипло кричу я с крыльца. Он толкает скрипучую деревянную створку и, словно большая кошка, плавно и бесшумно проходит вдоль стены к веранде. Я замираю. Меня снова обдаёт сухим, душным жаром. Не понимая, что со мной происходит, я чувствую, как мгновенно взмокли ладони. Спешно вытираю их о старые треники, не отводя взгляда от гостя. Между нами — всего три деревянные ступени. Тусклый свет падает прямо на его лицо. Тонкое, словно высеченное из мрамора, но какого-то тёплого, мягкого бронзового оттенка от загара. Светлые волосы собраны в пучок, но завязаны низко, не так вызывающе, как в субботу. На шее разворачивают крылья две огромные цветные птицы, уходящие куда-то глубоко под ворот толстовки. Господи, ну зачем я ляпнул это «заходите»? Он аккуратным жестом поправляет очки в тяжёлой оправе: — Простите... У вас гвоздодёра случайно не найдётся? Дидье, мой сын, играет на веранде, а там из пола торчат два огромных ржавых гвоздя. Боюсь, поранится. Гвоздодёр. Дидье. Сын. Эти слова повисают в неподвижном августовском воздухе, нелепо переплетаясь с неистовым стрёкотом сверчков в бурьяне у забора. Гвоздодёр... Конечно, он у меня есть. Пытаюсь сообразить, где инструмент валяется, но сосредоточиться не получается. Мозги плывут, перед глазами всё слегка качается. Видимо, зря я пил этот чёртов «Кагор». — Простите, я не представился. Винсент Деларю. Господи, да я в жизни не выговорю эту заморскую фамилию. Чёртов француз. Делаю шаг вперёд и протягиваю руку, которая, как назло, опять стала влажной. — Максим Фёдорович Пряжкин, — произношу я и тут же мысленно проклинаю себя за то, как тупо и кондово это звучит. Закусываю губу, поднимаю глаза. Наши взгляды снова пересекаются — ровно в тот момент, когда его ладонь сжимает мою. Рука у Винсента сухая, крепкая, с длинными, почти изящными пальцами. Блядь. Меня будто огнём выжигает изнутри, а он почему-то не спешит разжимать пальцы. Во рту мгновенно пересохло, чувствую себя какой-то малолетней восьмиклассницей на первом свидании. А он просто улыбается — мягко, открыто, без всякого подтекста. Улыбается, и всё. И глаза у него какие-то удивительно тёплые. Даже не разобрать в этой темноте, какого они цвета. Я едва ли не бегом скрываюсь в доме, чтобы найти инструмент. Винсент остаётся ждать снаружи. Чертыхаясь под нос, я нахожу гвоздодёр довольно быстро, но вместо того чтобы выйти, зачем-то бессильно сажусь прямо на пыльный деревянный пол. Надо прийти в себя. Сердце колотится где-то в горле. Хлопаю себя по карманам в поисках сигарет, но вспоминаю, что оставил пачку на перилах крыльца. Снова ругаюсь. Смотрю на ржавый кусок железа в своей руке, качаю головой и мысленно приказываю себе взять яйца в кулак. Пытаюсь забить голову мыслями о невесте. «Клава. Клава — невеста моя», — повторяю про себя как дурацкую мантру, поднимаюсь и выхожу обратно на крыльцо, крепко сжимая инструмент в правой руке. Как только деревянная дверь открывается, мне в нос ударяет густой, непривычно ароматный табачный дым. Гость уже курит, чуть прищурив глаза за большими стёклами очков. Сизые завитки обвивают его светлую голову и медленно тают в ночной темноте. Я молча протягиваю ему гвоздодёр, заворожённо разглядывая мужчину, словно какую-то невиданную, диковинную зверушку. Он принимает инструмент, улыбается шире, и в тусклом свете лампочки на секунду обнажаются острые, ровные клыки. Господи, он точно какая-то фантастическая тварь из другого мира. Сердце в груди колошматит как безумное. А он ничего не делает — просто стоит и курит. Может, он вампир какой заморский? Или оборотень из Парижа? Винсент зажимает сигарету зубами, достаёт из кармана куртки стильную тёмную пачку и протягивает её мне. Беру на полном автопилоте. Вытягиваю сигарету, щелкаю спичкой, затягиваюсь. Горло обволакивает душистый, терпкий, дорогой вкус. Выпускаю плотную струю дыма в темноту. Мы оба молчим. — Женюсь скоро, — вдруг ляпаю я. И тут же прикусываю язык. Накой я это ему говорю? Откуда эта мысль вообще вылезла в моей пустой башке? Наверное, от испуга и вылезла. Чтобы отгородиться. — Поздравляю. Хорошее дело, — Винсент мягко улыбается, слегка прищурившись от дыма. — Вы ведь на лесопилке работаете, верно? — Да, — мнусь на месте, судорожно затягиваясь. — А вы... вы-то что забыли в нашей глуши? — Моя бабушка Урсула умерла пять лет назад. Вот, приехал из Парижа посмотреть дом, оформить документы да продать его. Но Вивьен, жене, здесь очень нравится. Говорит, чтобы я не спешил с продажей. — Не спешите... — тупо повторяю я вслед за ним. Да мне-то какое дело до этой ведьминой развалины? Хочет — пусть продаёт, хочет — пусть жжёт. Но это слово — «Париж» — теперь стучит в моих ушах гулким, нереальным эхом. Париж... Париж... Настоящий француз. — А вы сами... чем занимаетесь там? — спрашиваю я. — Музыкант, — коротко отвечает он. И это звучит для меня совсем уж непонятно и дико. Музыкант. Париж. Винсент. Впервые в мыслях я осознанно называю его по имени. Точно, невиданный зверь. А вот фамилию его я, хоть убей, уже не вспомню. Ни за что не повторю. Вся эта странная магия резко обрывается, когда ароматная сигарета догорает до самого фильтра, неприятно обжигая мне пальцы. Винсент прощается, разворачивается и уходит, мгновенно сливаясь с густой ночной темнотой, направляясь обратно к дому Урсулы. Я остаюсь один. Достаю привычного, горького «Петра», прикуриваю и облегчённо выдыхаю. Тусклый свет лампы над головой вдруг начинает невыносимо резать глаза. Я протягиваю руку к выключателю и гашу его. Мрак мгновенно окутывает двор, ложась на плечи тяжёлой, невидимой вуалью. Я стою в кромешной тьме, курю и смотрю туда, за перекрёсток, где в слабом свете далёких окон ещё угадывается высокий силуэт Винсента. Самое странное, что сейчас, вопреки всему, внутри меня разливается удивительное, мёртвое спокойствие. Ловлю себя на мысли, что в голове — абсолютная, звенящая пустота. Я больше ни о чём не думаю. Просто провожаю взглядом чужого, татуированного папашу из Франции, пока его фигура окончательно не растворяется в ночи.