Дом Урсулы

Дни тянуться вереницей. Каждый день я пропадаю на лесопилке, пробираясь по разбитой лесной колее, а по вечерам возвращаюсь не к себе, а к Клавке. Она смеётся — много, громко, раскатисто. И теперь этот хохот меня откровенно напрягает. Раньше как-то не задевало, а сейчас пробирает прямо до судорог. Да нет, она всегда так смеётся, ничего не изменилось. Просто мне это перестаёт нравиться. Секс становится какой-то обязаловкой. Каждую ночь я исступленно пытаюсь доказать самому себе, что я мужик. О французе получается не думать только тогда, когда я остаюсь в её постели — подальше от перекрёстка и каменного дома Урсулы. На выходных я твёрдо обещаю перекрыть ей крышу. Надо же наконец жениться. Вот только мой гвоздодёр остаётся у француза. Надо забрать. Может, он и сам его заносил, да только меня всю неделю дома нет. Его имя я помню прекрасно — о да, слишком прекрасно, — но ни разу не называю его ни вслух, ни про себя. Я упрямо цепляюсь мыслями за Клавку. Вот она, заботливая, печёт мне пирогов в дорогу, чтобы на лесопилке голодным не ходил. Хорошая она баба. Настоящая. В субботу я снова зависаю с мужиками у ларька. Мы глушим пиво, хотя в этот самый момент я должен решать вопрос с Клавкиной крышей и собственной женитьбой. Витька кривозубый брызжет слюной, что-то доказывая. Он старше меня всего года на три, но выглядит на все сорок пять: грязный, замызганный, курит сигарету за сигаретой и харкает на землю. Михаил Петрович, тот поприличнее, закладывает уже пятую бутылку, но остаётся трезв как стёклышко. Крепкий мужик, жена его всегда опрятно одевает. Васька — как и я: всё старое, поношенное, но относительно чистое. Я смотрю на них с глухой, давящей грустью. Одни и те же разговоры по кругу. В прошлую субботу мы до хрипоты обсуждаем стройку и пенобетон, в эту — ровно то же самое. Ничего не меняется. Скоро Витька окончательно напьётся, сползёт спиной по обшарпанной стене ларька и будет пускать слюни в пыль до самого утра понедельника. Здесь всё неизменно. Навечно. В тот вечер я нарезаюсь в хлам. И впервые за неделю тащусь спать к себе. Пьяный, злой, я захожу в дом прямо в грязной обуви, бреду до маленькой комнаты и мешком падаю на железную пружинную койку. Плевать. Буду спать в одежде и сапогах, я же не у Клавдии. Это она у нас любит чистоту и порядок. И пиво выпить любит. Никогда, правда, не вижу её пьяной, но то, что приложиться к бутылке не дура, знаю точно. Вырубаюсь я мгновенно. В голове крутится какая-то липкая, душная каша. Мне снится, что я куда-то лечу, падаю, мир вокруг вращается. А потом я вижу Клавку. Обнимаю её — страстно, до хруста в костях, начинаю целовать. Она стонет, извивается под моими руками. Я даже чувствую её запах. Но не привычный здешний запах, а какой-то дымчатый, душистый, с горьковатым вишнёвым оттенком. Мне так хорошо... Я отстраняюсь, чтобы взглянуть в её лицо, и холодею. Это не она. В моих объятиях лежит француз. Я резко открываю глаза. Лежу на боку, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Перед глазами всё ещё стоит этот... Твою же мать. Страшно-то как. Что со мной происходит? В этот момент я люто, бешено ненавижу и себя, и этого француза. Переворачиваюсь на спину и чувствую предательски жёсткий стояк. Блядь, ну надо же. С минуту я колеблюсь, борясь с самим собой, а потом всё-таки запускаю руку под резинку треников. Хватит. Я зажмуриваюсь, пытаюсь представить Клавку. Сжимаю руку крепче, гоню её вверх-вниз. Мысли путаются, но образ Клавдии не помогает — её лицо в моём воображении упрямо размывается, меняет очертания, тает. Мне её не удержать. Я останавливаюсь, тяжело вздыхаю и открываю глаза, разглядывая комнату. Старый ковёр на стене, крошечное окно, заваленный хламом шкаф, убогая железная кровать. Всё как всегда. И Клавка в эту нищую обстановку вписывается идеально. Но ведь никто не узнает. Ни одна живая душа. Ни за что. — Да и плевать, — хриплю я в потолок. — Пусть будет Винсент. Я снова закрываю глаза. Рука двигается резко, грубо, зло. Винсент вырастает в темноте перед глазами мгновенно, без малейших усилий с моей стороны. От этого меня накрывает такой волной возбуждения, что кружится голова. Моя собственная мозолистая ладонь кажется его губами. Блядь... Хочется растянуть это подольше, но от одной этой мысли из горла вырывается стон, позорный, как у привокзальной девки. Я громко, на всю пустую комнату выкрикиваю его имя и изливаюсь в кулак — ровно в ту секунду, когда в оконное стекло кто-то негромко стучит. Еботе... Я вскакиваю как ошпаренный. Судорожно вытираю испачканную ладонь о старый плед, на котором проспал всю ночь, кое-как одёргиваю вытянутые треники и вместо того, чтобы глянуть в окно, пулей выскакиваю на крыльцо. Наверное, Витька или Васька припёрлись похмеляться. У калитки стоит француз. По его лицу я сразу понимаю: он слегка ошарашен. Похоже, мои вопли минуту назад долетели до улицы во всех подробностях. Выходит мерзко. Я морщусь, чертыхаясь про себя от бессильной злобы, и спускаюсь по ступеням. Подходя к забору, чувствую, как до боли сводит челюсти — я сжимаю зубы так сильно, что они, кажется, вот-вот раскрошатся. Смотрю на гостя исподлобья, с нескрываемой яростью. Винсент поворачивается ко мне полубоком, упорно отводя взгляд в сторону леса. Каким-то звериным чутьём я понимаю: он всё слышал. Слышал, как я стонал и орал его имя. Он прекрасно знает, что я только что делал там, в темноте, и о ком думал. Господи, как же паршиво. Ничего скоро он уедет, и всё это забудется как кошмарный сон. Винсент молча протягивает руку. Я резко, почти с вызовом выхватываю из его пальцев свой гвоздодёр и, не говоря ни слова, разворачиваюсь и ухожу в дом. Весь оставшийся день я провожу в четырёх стенах. Разбираю хлам на веранде, выкидываю гору старых банок и пустых бутылок. В доме становится заметно чище и светлее. Но только не внутри меня. К вечеру ноги сами несут меня к ларьку. Михаила Петровича среди собутыльников нет, сидят только Васька с Витькой. Я молча вклиниваюсь в их компанию. — А ты чё это там с французами якшаешься? — прищуривается кривозубый Витька, сплёвывая под ноги. Вот откуда они всё знают, черти? Вот тебе и обратная сторона жизни в глуши: тут в одном конце села чихнёшь, а в другом тебе уже «не болей» кричат. Никуда не скрыться, всё у всех на виду. Я делаю большой глоток холодного пива. — Вот ещё придумал. Я с извращенцами не общаюсь, — недовольно буркаю я. — Да ладно тебе. Баба Нина видила, как этот петушара заграничный у твоего дома терся. Всю неделю ходил. Блядь... Внутри всё холодеет. Видимо, он всю неделю пытается вернуть этот чёртов молоток, а я безвылазно торчал у Клавки. Черт, как некрасиво получается. — А мне-то откуда знать? — огрызаюсь я. — Я у Клавки всю неделю был, крышей занимался. Витька хмыкает, доставая из помятой пачки сигарету. — Ну ты смотри там, Максимка. А то заразит тебя, тоже педиком станешь. — Не пори херню, Витька, — лениво вмешивается Вася. — Это не заразно. Это психическое расстройство, медицина признаёт. Но не заразишься. Вон, лоботомией раньше лечили. «Ну-ну... Лоботомией...» — думаю я, утыкаясь взглядом в бутылку. Горькое пиво, а на душе ещё горше. Я тяжело вздыхаю, потому что перед глазами снова плывёт сегодняшнее утро. Гадко. Невыносимо гадко. Я же сегодня, сука, о мужике думал. Чуть ли не залпом я осушаю бутылку до дна. Легче не становится — только ещё паскуднее. Может, меня и правда лечить надо? Лоботомией этой хвалёной? Вот у Витьки таких мыслей в башке отродясь не водится. Живёт себе спокойно со своей Марьей, никаких вопросов к самому себе не задаёт, никаких внутренних разногласий. Ладно. Молоток теперь у меня. На следующих выходных кровь из носу починю Клавке крышу и женюсь. И всё будет правильно. Всё будет как у людей. Я покупаю ещё одну бутылку. Пью, и в голове постепенно светлеет. жВсю следующую неделю я честно провожу у Клавдии. На выходных как назло заряжает шквальный ливень, но меня это не останавливает. Кое-как отыскав старую хлипкую лестницу, я лезу на крышу её дома. Клава в это время намывает в комнатах полы и на чём свет стоит материт меня за то, что я не сделал этого раньше. Но меня не остановить. Я забиваю гвозди с каким-то остервенением. Я обязан доделать эту чёртову крышу. Обязан жениться на ней. Мне нужно спасти себя. Ливень хлещет наотмашь, я намертво цепляюсь мокрыми руками за ступени. Последние заплатки поставлены, остаётся только спуститься вниз. Перед уходом я на секунду замираю и оглядываюсь по сторонам. Красивые у нас всё-таки места, ничего не скажешь. Даже сквозь серую пелену бесконечного дождя эта суровая красота проступает наружу. С Клавкиной крыши вся деревня как на ладони: выезд из села, старый деревянный мост через мутную Узью и бескрайний, уходящий за горизонт лес. Всё вокруг кажется серо-зелёным, печальным, степенным. Ничто не нарушает этот вековой, традиционный пейзаж. Простая русская глухомань. Я невольно улыбаюсь своим мыслям. Снизу, с крыльца, меня уже громко зовёт Клава — пора слезать. Я напоследок поворачиваю голову в сторону леса, туда, где в чаще скрывается просёлочная колея, и замираю. По дороге едет чёрный внедорожник. Огромная машина медленно удаляется, навсегда покидая нашу деревню. Мне так хочется почувствовать облегчение. Хочется глубоко выдохнуть, обрадоваться, что французы наконец убираются восвояси и весь этот морок кончается. Но выдохнуть я не могу. Сердце вдруг сжимается в тугой, болезненный комок. Так сжимается внутри, когда теряешь что-то бесконечно важное. Кажется, будто из груди живьём выдирают кусок мяса. Клава искренне радуется, что с потолка больше не каплет. Она заваривает свежий чай, улыбается мне, пытается как-то неумело заигрывать. А я чувствую только свинцовую, вековую усталость, которая наваливается на плечи, и жгучую, серую тоску. Я хмуро смотрю в свою чашку и молча пью горячую жидкость. Я понимаю: больше здешнюю жизнь не разнообразит ровным счётом ничего. Мой француз уехал. Чай допит, крыша больше не течёт, а предложение Клавке я в так и не делаю. Коротко попрощавшись, я бреду под проливным дождем к себе на отшиб. ...Наступает осень. Дни становятся всё холоднее, пронзительнее. Каменный дом Урсулы одиноко замирает на берегу реки, словно затаившись в ожидании чего-то несбыточного. Каждый день я выхожу из ворот своего двора чуть раньше времени, чтобы дождаться Ниву Михаила Петровича. Выхожу специально, чтобы постоять на перекрёстке и подольше посмотреть на этот пустой, чужой дом вдали. Постепенно жизнь возвращается в своё привычное, серое русло. К концу осени о семье заезжих французов в Вихре забывают все. Все, кроме меня. Теперь по ночам, в кромешной темноте, я снова шёпотом произношу названия далёких городов, в которых мне никогда не суждено побывать. Они ложатся на язык, словно сладкая карамель: Мадрид... Барселона... Париж... И только после них я тихо добавляю одно-единственное имя: Винсент