Дом Урсулы

Зима начинается рано. Снег сыплет и сыплет, заваливая двор, дорогу и всё село. Мужики больше не бухают у ларька — теперь они ходят в другой край села, к Витьке. Я наведываюсь туда редко. Да и пить, если честно, стал гораздо меньше. Не хочется совсем. Клавка на меня обижена, заходила пару раз, но разговор не клеится. Не могу я на неё смотреть. Не хочу слышать её раскатистый смех. Холодно. Вечерами после работы топлю печку, в доме становится теплее, но только не на душе. Сомневаюсь, что французы когда-нибудь вернутся в село. Залётные они птицы, что им здесь делать? О Винсенте стараюсь не думать. Отгоняю мысли, пытаюсь превратить всё в помутнение, в какой-то дурной сон. Сложно это. Но на Новый год, после нескольких бутылок «Жигулёвского», всё-таки отпускаю себя. Винсент мгновенно поселяется в моей голове и больше не выходит из неё. Я больше не хочу и не могу сопротивляться. Ведь никто не узнает, никто не увидит. Пусть живёт во мне, как некая странная, заморская зверюшка. Я лелею эти мысли. Взращиваю их, подкрепляя своими фантазиями. Зимой одиноко, но с ним как-то легче пережить это одиночество и холод. Мужики не понимают, почему мы с Клавой разошлись, почему я так и не женился. Нахожу оправдания — мутные, неубедительные, но нахожу. Им-то нужны объяснения, а мне и так всё понятно. С получки прошу Михаила Петровича заехать в большой магазин на трассе в Ляпино. Покупаю сигареты. Мой неизменный «Пётр I» уже в руках, но взгляд вдруг падает на тёмную пачку с витиеватыми буквами. Прошу продавщицу продать мне их. — Вишнёвые или ваниль? — безразлично спрашивает тётка на кассе. — Вишнёвые. Никаких сомнений. Только вишнёвые. Пачку дорогущих сигарет я тут же прячу во внутренний карман куртки. Не дай бог, мужики увидят — вопросов не оберёшься. Приезжаю домой, затапливаю печку. Тепло. На веранде гашу свет, и заснеженный двор окончательно погружается в темноту. Выхожу на крыльцо в старой куртке и тренировочных штанах, которые разменивают уже второй десяток. Темно. Небо низкое. Тишина. Открываю пачку — медленно, словно совершаю какой-то ритуал. Достаю плотную коричневую сигарету. Прежде чем закурить, подношу к лицу, нюхаю. Да. Тот самый аромат. Спичка с треском ломается о бок коробка. Вторая всё же поджигает сигарету. Затягиваюсь и выпускаю густой, терпкий дым. Облизываю потрескавшиеся губы — сладкие от фильтра. Потрясающе. Никогда ничего лучше не делал. Мысли уносятся к Винсенту в Париж. Интересно, где он сейчас? Чем занимается? Может, музыкой? Может, пьёт французское вино с женой? Или с любовницей... любовником. От этой мысли внутри становится тошно. Отгоняю её. Но умом понимаю, что это вполне возможно. Я ему никто. Он мне никто. Он вправе жить как хочет, ведь нас ничего не связывает. Иногда я просто представляю его рядом. Вот так, просто рядом. Думаю, что бы я мог ему сказать, что рассказать? Мало чего. Не думаю, что его бы это заинтересовало. Но всё равно представляю. Мы курим и молчим, смотрим на мой занесённый снегом двор. Большего я себе не позволяю. Никакой близости. Она меня смущает и слишком живо напоминает про то самое августовское утро. Весна тянется долго — мокрая, грязная, совсем неприглядная. От неё устаёшь даже больше, чем от холодной зимы. Хочется тепла и солнца. Тепла хочется во всём. Сердце разрывается, хочет любить, хочет утопать в чувствах. Проскакивает мысль вернуться к Клавке, да только она уже занята. Такие женщины долго одни не бывают. К ней теперь ходит Димка из Ляпино — серьёзный парень с такими же серьёзными намерениями. Что ж, пусть ходит. Дорога перед моим домом превращается в сплошное месиво — без резиновых сапог никуда не проберёшься. Погода гадкая: то сыпет мокрый снег, то зарядит дождь. А сердце всё сильнее заходится тоской. Болит оно, глухо так, без видимой боли, но болит. В темноте своей спальни я сгребаю в охапку подушку, обнимаю её, как самое близкое мне существо. А по утрам начинаются новые метаморфозы. Я почти явно вижу француза рядом, на мятых простынях: он тянется, как кошка, смотрит на меня и улыбается — так тепло. Что делать и как жить дальше, я плохо понимаю. Знаю только, чего — вернее, кого — мне так отчаянно не хватает, но получить это не могу. Никак не могу. Постепенно погода всё-таки меняется на весеннюю. Лес покрывается нежным зелёным пухом, словно оперяющийся юный птенец. Мой маршрут неизменен: работа, дом. Мужики снова перебираются к ларьку. Теперь пьют там по вечерам в будни и целыми днями на выходных. Присоединяюсь к ним. — Ты чё это, джинсы напялил? — удивляется кривозубый Витька. — Так это... треники мои совсем всё, в дырах, — отвечаю я, открывая бутылку. На этот раз не «Жигулёвское», на этот раз тёмный «Велкопоповицкий Козел». — Мажором стал Максимка. И кроссачи новые, — Васька сплёвывает на землю. — Да так, обновил немного вещи. — Это вот бабам надо прихорашиваться, а мужику-то на что? — не унимается Витька. — Есть штаны и ходи в них. А если чё, и заштопать можно. — Так он, наверное, для бабы какой и принарядился? — Михаил Петрович ставит чёткую точку над «и». Отлично. Пусть так и думают. Для бабы. На самом деле я просто больше не могу смотреть на свои треники и вытянутые футболки. Не могу. Хочу быть опрятным. Ведь живут же люди как-то иначе, не так, как в нашем селе. Вот и купил пару джинсов да новые футболки. Ходить в них тут особо некуда, но мне самому приятно, что я не хожу грязным, как Витька. В начале июня в дом Урсулы въезжает новая семья: женщина и пара школьников. Со своего крыльца я с грустью наблюдаю, как детишки бегут впереди своей бабушки к реке. Видимо, французы всё-таки продали этот дом. Не увидеть мне больше Винсента. Не судьба. Так и буду всю жизнь пялиться на этот перекрёсток, вспоминать несчастные три встречи да фантазировать. Пусть так. Но эти воспоминания сейчас теплее летнего солнца. И пусть они рвут душу, заставляя сердце биться с болью, они — это всё, что у меня есть. Раздобыл книгу, потрёпанную такую — Ремарк. И там опять Франция, вино в корзинке, устрицы... Любовь, словно пойманная в клетку птица, бьётся между хрупкой жизнью и решающей всё смертью. Героиня больна, она умирает. Но она живёт каждый день и ни о чём не жалеет, любит и танцует, зная, что занавес скоро опустится. Прощаться она не собирается до самого конца. И не нужно. Грустно всё это. Мой отпуск выпадает на конец лета — две недели. Займусь домом, поправлю парник, может, в следующем году посажу помидоры. Август врывается тёмным и глубоким небом. Звёзды рассыпаны по чёрному бархату, точно золотой песок. Вечерами я выкуриваю одну тёмную сигарету «Капитан Блэк» на крыльце своего дома. За этот год я сильно изменился. И мне это нравится. Я стал другим, я чувствую это кожей. Мужики, кажется, тоже это чувствуют. Но молчат. Завтра пятница. Последний рабочий день, а дальше — отпуск.