Дом Урсулы

На лесопилке перерыв, и мы с мужиками идём курить. Затягиваюсь «Петром». — Ну чё, Максимка, в отпуск, значит? — Ага. Дом подлатаю немного, — отвечаю я. — Смотри не забухай, — Витька смеётся. — Так он и не пьёт уже сколько. Молодец, Максимка. Вот жениться тебе пора давно. Красивый парень, не пьёшь почти, а жены нет. Пожимаю плечами. Не знаю, что сказать. — Да денег хочу отложить. Чё так-то жениться? — оправдываюсь нелепо. На лесопилке много не отложишь. — А слыхали, французы вернулись? Меня как кипятком ошпаривает. Тушу сигарету, втаптываю её в песок и тут же достаю вторую. — Как вернулись? — слышу свой голос словно со стороны. Витька заливается смехом, а я не понимаю, почему. — А чё ты так побледнел-то? Петушары напугался? — никак не уймётся кривозубый. — Да баба Нина вчера видела, приехали, — буднично роняет Михаил Петрович, туша свой окурок в песке. Я больше ничего не говорю. Молча, отстранённо слушаю мужиков, до сих пор не в силах поверить в услышанное. Неужели? Ну, если баба Нина говорит, значит, так и есть. А может, ошиблась? Жизнь стремительно возвращается в меня. Сердце взволнованно колошматит в груди, я с нетерпением жду конца смены. Не знаю, что мне это даст. Не знаю, что их приезд изменит в моей жизни. Но если Винсент здесь, я его увижу. Пусть одним глазком, издалека, но увижу. И это наполнит меня хоть каким-то подобием счастья. Темно. Поднимаюсь по ступеням на веранду. Здесь, в темноте, закуриваю «Петра». Дорогие вишнёвые сигареты лежат в доме, но я не хочу туда идти. Смотрю на дом Урсулы. Света нет. Машины нет. Ошиблась бабка Нина. Не приехали. Не приехал мой француз. От этой ошибки становится горько, сердце заходится тупой болью. Докуриваю, захожу в дом. Выпить бы... Нахожу бутылку водки, делаю один размашистый глоток. Просто чтобы согреть внутренности и успокоить сердце, которое за этот год совсем превратилось в тряпье. Отпуск начинается с полного отсутствия еды. Но я привык, у меня часто шаром покати. За окном идёт дождь — льёт как из ведра. Собираюсь в магазин, выжидаю. Когда крупные капли наконец сменяются мелкой, изнуряющей моросью, я выхожу на улицу. Резиновые сапоги тяжело чавкают по лужам. Джинсы намокают мгновенно, тяжелеют и неприятно липнут к ногам. Серая футболка насквозь. Но сегодня я устрою себе праздник. Всё-таки первый день отпуска. Заваливаюсь в магазин. Продавщица Люся тут же расплывается в улыбке. — Привет, Максимка. Как дела? — Да вот, пожрать купить зашёл. Отпуск у меня. — Отмечать с мужиками будешь? — Нет. — А хочешь, я зайду к тебе, чё-нибудь приготовлю? — Люська старше меня лет на десять, но всё никак не оставляет попыток замутить со мной. — Нет. Я не буду отмечать. — И чё? Даже не выпьешь? — Нет. Не входит в планы. Покупаю макароны, тушёнку и пиво. Выхожу на крыльцо, а дождь снова заряжает на полную. Желания стоять и ждать у моря погоды нет. Макароны с тушёнкой в одной руке, пиво в другой — бреду домой. Дорогу размыло в сплошное месиво, шлёпаю сапогами, стараясь обходить глубокую грязь. Сквозь плотный шум ливня доносится гул приближающегося автомобиля. Чертыхаясь, ухожу вправо, на самую обочину. Глаза заливает сплошной поток воды с неба. Руки заняты, пытаюсь утереть лицо плечом, но проигрываю эту битву с природой. Здоровый чёрный внедорожник, словно какое-то фантастическое существо, плавно прорезает пелену дождя. Всё происходит как в замедленной съёмке. Дыхание замирает, я не могу отвести взгляд. Машина равняется со мной и останавливается. Тонированное стекло медленно ползёт вниз. И я вижу его. Винсента. — Подвезти? Я замираю. Лихорадочно оглядываюсь по сторонам в поисках случайных свидетелей, ища предлог отказаться. Но в такую погоду на улице ни души. Да и не хочу я оставаться здесь один, под этим хлёстким ливнем. Последняя мысль — надо отказаться, я же весь мокрый, — но вместо этого я просто киваю и тяну руку к дверце. Она легко поддаётся, бесшумно распахиваясь. Доля секунды — и я оказываюсь на пассажирском сиденье. Захлопываю дверь, и весь мир остаётся там, за толстым стеклом этого монстра. Чувствую, как вода ручьями стекает с меня на пол и на бежевую кожаную обивку дорогущего салона. Машина трогается — мягко, плавно преодолевая все изъяны разбитой дороги. Играет тихая музыка. Не знаю, что это, но в голове всплывает одно слово: «Джаз». Здесь тепло, сухо, пахнет густым ароматом дорогих сигарет и ещё более дорогого парфюма. Он не бьёт в нос, а обволакивает тонким, благородным шлейфом. Хочется утонуть в этих запахах, вдохнуть их от самого источника. — Я думал, ты... — запинаюсь. Мы никогда не переходили на «ты», только в моих фантазиях. А это не фантазия. Быстро поправляюсь, стараясь не смотреть на него: — Вы продали дом. Он говорит что-то на своём птичьем языке, неотрывно следя за дорогой. — Mon chéri, нет. Я сдавал дом на лето. Сейчас приехал посмотреть и сделать некоторый ремонт. Молчу. Голос у него низкий, тихий, чуть громче музыки, в которой рвано дробят звук пианино и саксофон. «Мон шери»... Что бы это значило? Я совсем не знаю французского. Не выдерживаю, хочу его видеть. Краем глаза начинаю разглядывать его профиль. Длинные, изящные пальцы легко придерживают руль. Запястья слишком тонкие для мужчины, на одном видна татуировка, которую обтягивает плотная манжета чёрной толстовки. Ползу взглядом дальше. Нос прямой, слегка хищный. Губы тонкие, но чувственно выгнутые, аристократичные скулы. Волосы растрёпаны, но собраны сзади в длинный хвост. Выбившиеся пряди убраны за уши, а в мочках поблёскивают огромные чёрные плаги-тарелки. Шею скрывает воротник, но я и так знаю, что там, под тканью — две птицы, обхватившие её крыльями. Он точно старше меня, но сколько ему? Тридцать три? Тридцать восемь? Сложно понять. Вдруг ловлю себя на том, что вообще не слышу, что он говорит. — Что? — неуверенно переспрашиваю я. Винсент слегка поворачивает голову в мою сторону. Что-то не так в его лице, какой-то детали не хватает во всей этой картине. Очки. Сейчас его тонкую переносицу не украшает тяжелая оправа. — Я говорю, моя жена Вивьен и сын остались в Париже. Не поехали со мной. Зачем мне эта информация? Зачем он это говорит? Это намек? А если нет, если это просто к слову? Может, это я всё извращаю? Все-таки это я весь год схожу по нему с ума. Может, в этой машине только я один — тот самый, кого у нас в селе так небрежно и зло называют грубым словом. Я ведь ничего о нём не знаю. У него жена, сын, он вполне себе нормальный мужик, просто француз. Там, в Европе, все такие. В суматохе мыслей ляпаю невпопад: — Хорошо. Он снова поворачивается ко мне, усмехается. Ловлю его взгляд. Чего это он? Или я опять нагнетаю? Молчу. Решаю больше вообще ничего не говорить. Молчание — золото. Машина медленно катит вперёд. Дико хочется курить, но я боюсь пошевелиться. Мне не по себе. Потерплю. Вот уже показывается моя изгородь и старый перекошенный дом. Внедорожник останавливается у калитки. Мотор Винсент не глушит. Кладет вытянутые руки на руль, смотрит прямо перед собой на лобовое стекло, по которому потоками скатывается вода. Снова говорит что-то на французском. Ни хрена не понимаю. Знает же, сволочь. Но от этого бархатного птичьего произношения меня резко бросает в жар. — Что? — тихо произношу я и поворачиваюсь к нему всем телом. Он вздыхает, убирает одну руку с руля и разворачивается ко мне вполоборота. Улыбается. Я вижу его клыки. Глаза медового цвета, как наэлектризованный песок, колют и режут меня насквозь. Нет в них больше той теплоты, которую я себе напридумывал. Сейчас он — хищное животное. Взгляд наглый, прищуренный. Чувствую, как он раздевает меня без единого прикосновения. Вот я и попался. Он повторяет, но уже по-русски: — Mon chéri, выйдешь здесь? Или поедем ко мне? Я опешил. К нему? Жена и сын в Париже, а я — к нему? Сижу, не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, смотрю на него в полном ступоре. Не знаю, что он читает в моих глазах, но он продолжает: — Можно остаться в машине, но здесь неудобно... Меня словно обдаёт кипятком. Рука сама собой сжимается в кулак. Я даже не замечаю, как она взлетает и с размаху врезается прямо в его холёное лицо. Под костяшками пальцев глухо хлюпают разбитые губы, мгновенно окрашивая мой кулак в красный. Его голова отлетает назад, едва не ударившись о боковое стекло. — Педик, — злобно выплевываю я и пулей выскакиваю из машины, судорожно зажав в руках бутылку пива и пакет с макаронами. Я не замечаю ливня, не замечаю, что оставил банку тушёнки на кожаном сиденье его машины. Огибаю внедорожник, спотыкаюсь, чуть не падаю в грязь. Распахиваю калитку и влетаю в дом, перескакивая через ступени крыльца. Не знаю, уехал он сразу или так и остался стоять на перекрёстке. Плевать. Как он вообще мог такое подумать? Как он мог такое сказать?! Я киплю от ярости. Нахожу на столе бутылку водки, делаю огромный глоток. Слегка отпускает, но руки всё ещё трясутся от злости. Под руку попадается пачка «Капитан Блэк». Закуриваю, но тут же с отвращением плююсь и швыряю сигарету в пустую жестянку. Не могу их курить. Мерзкие. Такие же мерзкие, как он сам. Достаю «Петра». Вот они — самые настоящие, нормальные мужские сигареты, а не то приторное дерьмо, которым воняет в его салоне. Ненавижу его. Весь год только о нём и думал, а теперь — ненавижу. Постепенно успокаиваюсь. Думал весь год... и думаю прямо сейчас. Чего я так взбесился? Ведь он, по сути, предложил мне ровно то, чего я так отчаянно хотел. Как он узнал? Да видимо, читает меня лучше, чем кто-либо на этом свете. Знает и видит таких же, как он сам. Что тут такого? Моё поведение, мой взгляд — всё меня выдало. Ночью никак не могу уснуть, прокручивая в голове эту встречу. Да ещё и пустых макарон наелся — тушёнка-то в его машине осталась. Вот тебе и начало отпуска, вот тебе и праздничный обед. К часу ночи прихожу к одной-единственной мысли: а ведь я, наверное, ошибся. Зря я его так по морде кулаком. Может, он вообще про другое говорил? Я же половину разговора из-за музыки не слышал и переспрашивал. Надо бы зайти к нему завтра... Извиниться. С этими мыслями я наконец засыпаю.