Пыльный ручей

«Спящий койот» выглядел как настоящий койот. Такой же облезлый, паршивый и вызывающий лишь брезгливую жалость и тошноту. Занка привык к другому миру. Пыль, казалось, висела в воздухе густой взвесью. Она осела на его сюртуке, забилась в складки жилетки, на рукава рубашки, в волосы. Занка чувствовал её даже на зубах, противный скрип при каждом вдохе. А ведь кто-то совестливо клялся, что в комнатах регулярно убираются. Занка ненавидел беспорядок. Но больше беспорядка он ненавидел то, как этот город медленно, но верно заставлял его срываться. Его рука сжала рукоять револьвера, лежащего на тумбочке, единственной вещи, которую он осмелился положить на этот липкий от грязи стол. «Ну давай», — пронеслось в голове. — «Покажись». И он не заставил себя ждать. Джаббер вошел так, будто номер принадлежал ему, игнорируя запертую дверь, словно замок был лишь вежливым предложением, а не преградой. Занка даже не обернулся, его отражение в треснувшем зеркале встретилось с глазами Джаббера. Глазами, которые блестели тем самым предвкушением боли, от которого у Занки внутри всё переворачивалось. Джаббер сделал шаг. Половица скрипнула. Занка не обернулся. Его пальцы, привыкшие к точности и порядку, нервно дернулись на рукояти револьвера. — Ты ведь понимаешь, что ведешь себя как типичный «средний» неудачник, — произнес он, и его голос, с характерным акцентом, сочился ядовитой, отточенной вежливостью. — Ты пытаешься привлечь внимание через деструктив, потому что ничего другого предложить не можешь. Это жалко. Джаббер, чувствуя этот ледяной тон, только шире улыбнулся. Ему нравилось, что Занка всё еще пытается играть в «рассудительного маршала». — О, так ты меня уже классифицировал? — Джаббер подался ближе, нарушая личное пространство Занки. — А что, если я скажу, что делаю это не из жалости, а потому что вижу, как сильно ты хочешь сорваться? Твоя «дисциплина» – это просто клетка, маршал. И я чертовски хочу посмотреть, как ты будешь из нее выбираться, когда я начну давить. — Клетка? — переспросил Ниджику, резко разворачиваясь. В его голосе не было ярости, только пугающая, почти осязаемая пустота. — Ты пришел в мой номер, зная, что я не допущу беспорядка. Ты ищешь наказания за свое нахальство. Он медленно, с достоинством бывшего дворянина, подошел к Джабберу, чья улыбка стала только шире. — Знаешь, в чем твоя главная ошибка, Вонгер? Ты думаешь, что твоя жажда боли делает тебя особенным. Ты думаешь, что ты «гений» хаоса. Но для меня ты просто еще одна задача, требующая решения. И я решу тебя самым скучным и приземленным способом. Джаббер дерзко подался вперед, явно ожидая словесной перепалки, но Занка не собирался тратить слова. Тяжелый металл револьвера грубо врезался в висок Вонгера, отбрасывая его голову в сторону. Это не было попыткой нейтрализовать угрозу. Это был жест собственника. Джаббер тяжело осел на пол, и Занка, глядя на него сверху вниз, почувствовал, как внутри него, помимо привычного раздражения, закипает что-то куда более опасное, заставляющее сжать оружие еще сильнее. Металл револьвера потеплел в ладони маршала. Джаббер медленно поднял голову. Губы его были разбиты, но улыбка никуда не делась. Наоборот, стала ещё шире, почти безумной. Он провёл языком по зубам, слизывая кровь, и тихо, с наслаждением рассмеялся. Смех был низким, вибрирующим, будто у человека, которому наконец-то дали именно то, чего он так долго ждал. — О-о-о… Вот оно, — выдохнул он хрипло. — А ты не такой уж и «средний», маршал. Он попытался встать, но Занка резко наступил ему сапогом на грудь, придавливая обратно к грязным доскам пола. — Лежи.                                 Голос Ниджику был ровным. Слишком ровным. Как будто он читал приговор. Джаббер не сопротивлялся. Он просто смотрел вверх, глаза блестели от боли и какого-то почти религиозного восторга. — Ты всё-таки сорвался, — прошептал он с благоговением. — Я думал, придётся тебя дольше ковырять. А ты… сразу револьвером. Красиво. Занка почувствовал, как внутри него что-то опасно натягивается. Этот взгляд снизу – не страх, не ненависть, а чистое, голодное обожание – раздражал сильнее, чем любое оскорбление. Он привык, что люди либо боятся, либо подчиняются. А этот… этот наслаждался каждым его шагом к краю. — Ты действительно думаешь, что я стану с тобой играть в твои больные игры? — тихо спросил Занка, наклоняясь чуть ближе. — Я не твой терапевт и не твой палач, Вонгер. Я – закон в этом забытом Богом месте. А ты просто очередная помеха. — Помеха, — эхом отозвался Джаббер, чувствуя тяжесть сапога на своей груди. Он не отводил взгляда, словно впитывая каждую чертову черточку лица маршала. — Тогда почему твоя рука дрожит, «закон»? Ты же не просто так ударил меня. Ты хотел этого так же сильно, как и я. Признай это, и мы оба перестанем притворяться. Занка еле заметно сжал челюсти, отбросил револьвер, сильнее надавил сапогом на грудь Джаббера, вызывая сдавленный стон, от которого Занку передернуло, правда не от отвращения. — Ты сумасшедший. Называешь это игрой, но это просто зачистка.