Триангуляция

В Берлогу теперь не войдёшь без пропитанной химией марли на лице – иначе с ног сшибёт густая кровяная вонь. В голове гудит, как колокол впихнули, и с каждым выдохом чувствуешь, как из тебя понемногу выходит что-то живое. Спичка бухтел и ковырял кирпичи у дверей носками растоптанных в лоскуты ботинок, но Артемий был непреклонен. Пошутил бы про «обратный Многогранник», но совестно Даниилу душу наизнанку выворачивать. Тот и без его шуток стал бледён, как шабнак. Осунулся, одеревенел, заострился. Тиной пахнет, как болота Жилки, где мок Артемий в поисках трав. Собрался, и собрался слишком быстро. Достал откуда-то второй алембик и, не помянув Башню свою, стал тихонько варить панацею, когда Артемий выгнал Спичку – нечего молодёжи кровавым киселём дышать. Для этого они с Данковским есть. Всё равно в этом поветрии день считался за год. На счёт себя Артемий не знал – зеркала ему попадались исключительно битыми, – но вот Даниил точно выглядел так, будто за неделю с гроханья Башни на десяток лет постарел. Пускать его к пациентам не рисковали. «Ты злой и усталый, и латынью облаешь так, что жить не захотят», – отшучивался неловко Артемий, чтобы не унижать жалостью – змея ведь зверь гордый, не простит. Панацею раздавал либо сам, либо через сабуровских молодчиков. Мужичок, который за полчаса умудрился оббежать все Сырые застройки, Артемию по приезде в Седле зуб сломал… На то, чтобы раздать панацею Городу – всего-то трём тысячам человек, если люричевские сводки не устарели – у них ушло пять дней. Когда всё кончилось, Артемий не радовался – сил не осталось на чувства, кроме усталости. Только выдохнул, размял затёкшую поясницу и, сцапав Даниила, как собака – полюбившегося ватного бычка, завалился спать на ближайшей кровати. Даниил не язвил. Даже не переменил позы, в которой оказался зажат крепкими степнячьими руками. По этому Артемий и понял – он так и не спал. – Не дури, ойнон, – ткнулся носом за ухом, в ставшее за неделю сталью воронёное железо. – Сделал, что мог, а чего не мог – того бы и в мире получше не сделал. Нечего теперь себя грызть. Даниил ответил не словами. Ответил взглядом – пустым и хрустким, что его рухнувшая Башня. Тем, что на следующий день выпутался из рук тихо – змеёй выскользнул, Могой – и утопал ещё до рассвета, плюнув и на недодавленных бритвенников, и на незажённые фонари, и что все керосинки попортились… Артемий, когда нашарил рукой холодную простынь, чертыхнулся в голос. Завернул зачем-то к «Разбитому сердцу», надеясь, что Даниила с безнадёги к психованному архитектору потянуло… конечно, там закрыто. Небось, грохнули всех военные. Заходить в Омут Артемий не хотел. Было что-то с этим домом не то. Как будто его округлый коридор – это крюк, на котором твою душу вытягивать будут, а прудок в главной комнате – глаз, которому всё это на потеху делается. – Надо было замок в спальне заклинить, – в сердцах сказал Артемий, когда преодолел местную дурость в форме лестницы. – Ты бы не вскрыл… – Очаровательно, – вот вроде и пытался напустить в голос яду, а не выходило; впервые в жизни Артемия напрягал недостаток яда в чужих словах. – Боюсь узнавать, все ли ваши любовники проходят по разряду арестантов, или мне одному не повезло?.. – Таких, ойнон, как ты – больше нет. – Это… это мало обнадёживает, – уголок губ Даниила дёрнулся. Он возился с чемоданами на антресоли. Чтобы до него дойти, пришлось взобраться по ещё одной дурацкой, нехорошо скрипящей лестнице, держащейся на честном слове и архитекторской придури. Артемий сжал бока Даниила, и заставил его сесть на постель, и сам сел рядом. Каркас недовольно скрипнул, но после прошлого раза не ему жаловаться. – Даниил, – в их Городе имена не поминали всуе, только по делу – а дело серьёзнее некуда… – Ты… ты чего вообще делаешь? – Вы производили впечатление человека без симптомов деменции, – Даниил, глядя мимо артемиевой коленки, посмотрел на свои чемоданы. Вопреки детской присказке, никаких «восьми чемоданов сорочек» Артемий не наблюдал. Только приборы, пара свёрнутых рубашек и бумаги, бумаги, бумаги… в мор поспать и пожрать было некогда, а этот бумаги строчил. Не строчил бы – не был бы таким убитым теперь. – Ну, знаешь, многое переменилось, – Артемий достал одну из на скорую руку прошитых стопок – наблюдения за пациентами, на три четверти заполненные Точечкой… хороший был парнишка. Жаль, недолго. – Нет зла в том, чтобы ещё раз подумать над данным словом. Ты же не знал всего. Даниил криво усмехнулся, закрыв лоб ладонью – она вся узловатая и серая, и вены по ней ползут синим и фиолетовым. Поглядел на свои чемоданы, на лежащее поверх, перечёркивая всё остальное, извещение о расформировании его лаборатории – Аглаин подарок… страшные вещи в Столице творятся. Он сразу обещал, что уедет. Говорил, что «Танатика» – его настоящий пациент; его гибнущий ребёнок. Артемий понимал. Артемий теперь – после Мишкиной «подружки» и дня, когда сука-чума всех его подопечных захотела забрать – и сам чувствовал, что случись с ним такое – хоть пешком по путям, лишь бы успеть… …в том и загвоздка, что некуда успевать. Утешай, как хочешь, а померло там всё. Только ветер гоняет сор между пустыми столами и в брошенные незакрытыми окна краплет извечная столичная морось… – Оставайся, – сказал Артемий и, взяв Даниила за подбородок, отвернул его прочь от проклятущего извещения. – Что с тобою там будет? Только поглумятся и посмеются… если не чего хуже… а что в Городе чужак – так ничего страшного. Ты за эти дни доказал, что ты найдамтай… – Снова ваши степные ругательства, – цыкнул Даниил, а глаза соскользнули на бумажку. – Я думал, что теперь с ними кончено. – Ты тоже говоришь «ступум» вместо мокроты. – Это «sputum», Артемий. – …в общем, – Артемий закатил глаза – ну не дался ему этот варварский язык, чего ж теперь убиваться? – Не суди, что тебе говорят «найдамтай» вместо «надёжный». А ты надёжный человек, ойнон. Приносишь счастье тем, кто рядом с тобой. – Мы, кажется, провели сентябрь в очень разных Городах, – слабо усмехнулся, а у самого глаза такими тёмными и смурными сделались, что сердце разрывалось – на него такого глядеть. – Не думай, что они на тебя злятся. Они же как дети малые. Не объяснишь, что занозу дёргать больно, потому что заноза, а не потому что ты так решил… останешься, людей лечить будешь… а там и Каины, глядишь, помогут со второй «Танатикой». Не зря же они тебя обхаживали… – Я не просил меня «обхаживать», – жёстко отозвался Даниил. Отстранился, закрылся… и чего Артемий такого сказал? – Я не просил… ничего не просил. Неважно. Не берите в голову. И встал, и продолжил чемоданы свои перекладывать – бездумно, как автомат, в мыслях о чём-то другом. Сгорбленный весь, печальный. Как будто только тяжелее стало – куда это годится? Хоть бы себя поздравил с тем, что Город спас, чем не достижение… странные люди! Когда он стал стаскивать чемоданы с антресоли на этаж, Артемий не выдержал – выхватил один из Данииловой руки. Тот нахмурился. Проскрежетал что-то на латыни сквозь стиснутые зубы. – Бакалавр, – сказал Артемий, чувствуя, что у самого взгляд не легче – терпеть не мог смотреть, как люди сами себя хоронят. – Тебя Каины чем обидели? Я обидел? За Башню злишься? Даниил смотрел на него снизу вверх, а ноздри раздувались, как – в книжке б написали – у быка перед корридой... даром, что от быка в Данииле только собеседник. – До этого так трудно догадаться? – процедил Даниил и требовательно протянул ладонь. – Башня – это единственное, что стоило здесь сохранять… по крайней мере, она была стерильна. В отличие от земли у нас под ногами! Сколько вспышек вам нужно, чтобы признать, что строиться поверх скотомогильника было дурной идеей? Перестать держаться за отжившее, пока оно гниёт у тебя в руках?! – …ойнон, – Артемий сделал долгий выдох – так делал отец, прежде чем начать говорить; считал, что менху не следует говорить из одной только злобы. – Би хара, Город сделал тебе много дурного. Но люди живут, как умеют. Лучшего у них пока нет. Если бы было – был бы разговор… потому и говорю тебе, тэнэгхэн – оставайся. Сделай тут новое. Поартачатся и стерпят, сильных духом у нас уважают... тут не Столица. На хребет наступать не станут. – О да. Всего-то закопают заживо, как коллегу Рубина, – криво улыбнулся Даниил; Артемия передёрнуло. – Но на него не наступали, в этом вы правы!.. – Тебя я защищу, – твёрдо сказал Артемий. Даниил посмотрел на него долго. Вздохнул и спустился. Натянул на напряжённые, как тетива лука, плечи змеиную шкуру. – Я не нуждаюсь в защите. Мой крах свершился. Надеюсь, в Холодном Холле сделают скидку по дружбе с создателями!.. – и развёл руками, как актёр. Потом рассмеялся сам над собой злым, вынужденным смехом, и руки повисли плетями. – Верните чемодан, Артемий. На похороны опоздаю. Оставлю коллег без виновника торжества! – Борец со смертью сам же лезет ей в пасть, – цыкнул Артемий, чувствуя не веселье – только грызущую в груди пустоту. – Анекдот, ойнон. – По крайней мере, в Столице на моей могиле напишут моё имя. А не то, что навязал мне верстающийся с чумою патриарх!.. верните чемодан, – потребовал Даниил. – Поезд отходит нескоро, но я предпочитаю приходить заранее. Или помогите донести до станции, раз так не хочется с ним расставаться. – …нет, – Артемий спустился. – Не пойду за тобой. Не хочу смотреть, как себя губишь. Он спустился и протянул этот несчастный чемодан. Даниил взялся – но не за ручку, а за его запястье. Потянул к себе властно, заставив наклониться, и заговорил лихорадочно, в жаре своём купая: – К чёрту Город. К чёрту, нечего тут беречь… забирайте детей и уезжайте. Сегодня же, со мной… fuimus Troes, fuit Ilium. Мы ещё можем вырваться из петли… езжайте со мной. Если не ради себя, то ради детей. Им незачем прозябать здесь и нести свои клейма всю жизнь. У меня остались знакомые, средства… даже если моя партия кончена, ваша только начнётся. Если не хотите принимать подарки, считайте это расплатой. За всё, что вам пришлось вынести из-за Симона… – …погоди, а он тут при чём? – Артемий нахмурился. – Я… я не понимаю тебя, ойнон. Пламень пропал. Взгляд погас. Даниил отнял руку и перехватил чемодан. – Что же… оно и к лучшему, – и он улыбнулся так вымученно, что Артемий сразу понял: уходит. – Оно и к лучшему, что вы ничего не поняли… или говорите себе, что не поняли… beatus ille, qui procul negotiis patrum. Но насчёт остального? Время терпит. Даже спешки от вас не потребуется. И смотрел… чёрт знает, как описать этот взгляд. На Артемия так никогда ещё никто и никогда не смотрел. Вроде и молил, и надеялся, преклонялся – было что-то этакое в том, как он сгорбился, по-птичьи заглядывая в глаза снизу вверх, и в том, как гладил большим пальцем кожу на запястье… но в глубине тёмных глаз свернулся чёрный аспид – сытый и торжествующий. Как будто знал уже, что выберет Артемий. Как будто спрашивал исподволь: «Если воля сделает любой выбор правильным, то чего же ты ждёшь?» Только вот одного Даниил – да и все они, угоревшие от собственных мечт и кинувшиеся в горхонскую зыбь утописты – не понимал: не у одного Артемия есть воля. И есть один Бурах, чья воля превыше его. Должна быть превыше… …а иначе придётся признать, что Город их не только задохнулся в чуме – Город задохнулся зря. – …биш, – Артемий, невольно зажмурившись, отступил на шаг – понимал, что не удержится, если на него продолжат так вот глядеть и так вот касаться. – Ты-то ладно, приехал и уехал, светило столичное… но не могу я бросить Город без врача и Уклад без менху. Не для тебя одного всё изменилось. Нет у меня теперь права между одной моей любовью и долгом выбрать не долг. Хоть прокляни, но не изменю. Энэ үнэн. Даниил усмехнулся сухо и ломко, закрыв рот рукой. Потом с силой завёл растрепавшиеся волосы с небритого лица назад и, оправив воротник, принял вид отстранённый и насмешливый. Таким он был, когда они ругались в квартире Рубина из-за «щенков»… – Что же! – наконец, произнёс он, давя из себя беззаботность. – Вы сами сказали, что нет зла в том, чтобы ещё раз подумать над данным словом. От своего предложения не откажусь, но и, затаив дыхание, ответа ждать не стану. До свидания, коллега. Удачи с туземцами и уездной практикой. И подался вперёд – совсем коротко клюнул в щёку. Будто расставался перед обходом, а не перед поездкой в Столицу, где чёрт знает, что его ждёт – просто выволочка, губительная разве что для гордости, или всё-таки эшафот… Обнять бы его, да руки не слушались. Замерло всё в Артемии, застыло. Душа повисла, свернувшись и изломавшись, как лопнувшая струна. – И ты прощай… хөөрхэн.