Триангуляция

Пять лет спустя

Золочёные иголки шпилей резали пасмурное небо. Глядя на них, поневоле ему сочувствуешь. Их, в отличие от иголки Многогранника, которой и одной-то хватило на Землю — тьма. Не хотелось бы тут быть, когда Каины небу пропорют брюхо… Артемий, наклонясь, всё поправлял котомку, которая висела за спиною у Мишки — та помогать ему не собиралась, а витринку, гербарий и тетрадку отпускать наотрез отказалась. Спичка всё крутился перед зеркалом и приглаживал волосы, от которых-то и остались торчащие волоски в ноготь длиной. Вчера пришёл таким вот «Рубиным». Не узнать было. — Да оставь, — посоветовал ему Артемий. — Всё равно картуз сверху шлёпнешь. — Дурацки вышло, — вздохнул Спичка и надел картуз. Он ему чуток мал: выменян у студента, которые слетались в Город-за-Рекой, как мухи на мёд. — Зато чесать не надо, — Артемий провёл ладонью по блестящим, вымытым волосам Мишки — вот уж кого проще налысо побрить, чем уговорить расчесаться… Оторвавшись от зеркала, Спичка задёрнул шторы во всех комнатках. Артемий вышел на лестничную клетку, и Спичка через порог передал ему поклажу — три чемодана да оставшийся от Нухэра бычий череп. Мишка, бурча себе под нос, запахнувшись в вышитый Ларой платочек, сбежала по ступенькам. Самый лёгкий из чемоданов Артемий всучил Спичке. — Тяжестей ты натаскаешься, когда тумбы и лежачих придётся ворочать, — сказал он прежде, чем тот возмутился. — Бумажки-то взял? — Ага… вот, — Спичка достал из кармана летнего пальто несколько бумаг с раздробленной, похожей на оттиск кучки стеклянных осколков печаткой. — И на жильё, и наши больничные. — Отдашь мне, когда до конки дойдём… ты-то со своими распрощался? — Успею. Дороги в Городе-за-Рекой ещё кривее, чем в центре и на западе прошлого. Артемий, пусть и жил тут дольше многих, всё равно терялся. Только конкой просто. Хоть от лошадей Каины отстали — их они «изменить» не пытались, так что позволили им прямую линию рельс. Находишь вдавленную в мостовую рельсу — считай, нашёлся. Чемоданы бросили прямо на лавке у павильона. Такое беззаконие, как кража, Алая Хозяйка не сочла «прекрасным», так что этот промысел остался со Складами, Собором и Гришкой на том берегу. Артемий взял у Спички бумаги. С квартирными всё просто: пихаешь в любой почтовый ящик вместе с запиской, а по изломанной печатке сами уж поймут, кому надо. А вот медицинские… Их больница — белый приземистый «параллелепипед», как в Спичкиных книжках пишут — растянулась по углу одной из площадей, устланной цветной эмалью, и тонула в нарядных кустах. В ней знакомых лиц почти не осталось: санитары и медсёстры менялись, как столичные дамочки меняют перчатки, а доктора… ну, что доктора. Рубин был, да сплыл, как у них ещё одна докторша появилась… С пациентами она работала без любви, но правильно, без ерунды. А в остальном — головой не здесь. Как ни зайдёшь — сидит, уткнувшись во всё новые записи и книги, и планы какие-то составляет, и глаз на тебя не поднимет, пока не позовёшь. — Серафима Николаевна, — Артемий достал из кармана бумаги. — Уезжаю. — Уезжаете… — докторша всё-таки подняла глаза, поправила очки и встряхнулась. — А. Вспомнила. Артемий только пожал плечами. Объясняться не хотелось. Что тут говорить, кроме того, что не его этот Город? Никогда не был его, и понятно это с самого начала. Мишка первые недели сбегала на старый берег, возвращаясь только на ночь. Нухэр вообще ему чуть руки поводом не вывихнул, когда он его по мосту переводил, и долго не прожил — зачах за три года вместо положенным быкам двадцати… — Раз вы решили, то отговаривать вас глупо, — докторша смотрела бумаги. — Но учтите, что в Столице достойные условия найти почти невозможно. Там хорошо только пенициллин выдумывать. Плесени густо нарастает… — Пенициллин тоже лекарство, — хмыкнул Артемий. — Главное, как яд не дозировать. — Завидую вашему оптимизму… если не секрет, то вы уже нашли что-то? — Нашёл, — Артемий тронул полу пальто — от хирургички пришлось избавиться, и письма Даниила он хранил в нагрудном кармане. — Чумная лаборатория, которая новая. — А… — глаза докторши сузились, будто её что-то задело. — Признаю, там есть вещи поинтереснее пенициллина… если сойдётесь с руководством и не станете симпатизировать ему слишком сильно — прекрасное место. Удачи вам. Артемий не сдержал усмешки, но спрятал её в кулаке. Про то, как он в чуму «сходился» с руководством, говорить не стал. — А что с руководством? — Принесение себя в жертву науке, переходящее за грань мазохизма, сочетанное с оставлением позади первоначальных амбиций… — Данковский? Да без амбиций? Не верю. — С амбициями. Другими, — процедила докторша, будто ей эти «амбиции» по сердцу режут. — Говорю же: если сойдётесь на их почве — прекрасное место. Если не сойдётесь — не «чумкой» единой. Прощайте, коллега. — И вам не хворать, — кивнул Артемий и вышел. Когда Артемий, петляя по змеящимся средь сиреней бульварам, вышел к конке, стоящие возле неё лавочки оказались заняты молодёжью. Спичка сидел между так и оставшимся низкорослым Ноткиным и вытянувшимся в каланчу Ханом — единственным, кажется, кому ему приходилось в лицо снизу вверх смотреть. Рассказывал что-то своим гудящим басом, пасы руками делал… Мишка сидела поодаль, забравшись на лавку с ногами. На самом краешке примостилась Ласка, вся по-сабуровски в чёрном, по правую руку от неё — какой-то длиннокудрый студентик из, кажется, Мокши. К Спичке подходить не стал — пусть сам поговорит, без взрослых рядом. Подошёл к Мишке, упёрся ладонью в лавку за её спиной. Ласка проследила за ним искоса, как дикий зверёк. Она тоже вытянулась, конечно. Старшая, кажется, из отцова списка. Но в остальном почти не изменилась. В ногах у её спутника стояло два чемодана. Один — с сабуровскими вензелями. — Ты в довесок, или сама чего?.. — Артемий кивнул на чемодан. — Как получится… — Ласка опустила взгляд. — Может, вернусь скоро… как на вступительных выйдет. — Вот от кого не ждал… — поднял брови Артемий. — Ну, молодец, конечно. Не век же тут сидеть. Куда? — В училище живописи, ваяния и зодчества, — ответил вместо неё студентик. — Мокшинское, конечно. В Столице одни ретрограды преподают. Как Стаматин швырнул на стол союзный билет, и надеяться стало не на что. — …мне много не нужно. Просто понимать, как… ну… — Ласка развела хрупкими ладонями. — У мёртвых моих голоса совсем не осталось… кто-то должен за них говорить. — Похвально, — ободряюще кивнул Бурах. — Стаматин надоумил? — Нет, — покачала головой; студентик на фамилию оживился, но, поймав её взгляд, стих. — Это мама… ну, Катерина. — Удачи тебе, — Артемий протянул ладонь, и Ласка слабо её пожала. — Хорошее дело. Конка шла по новенькому южному мосту из Города-за-рекой к Станции и Заводам. Артемий так и не справился, что с ними сделали, но их трубы торчали под теми же углами к земле, что и до Башен с утопиями. Больше, чем можно сказать об Утробе и Земле — там всё скособочилось страшно, что-то провалилось… смотреть было бы погано, не разрастись там вдруг рощицы из всего, что чужие сапоги нанесли. Люди дивились — сроду ничего расти не заставишь. Артемий — нет. Сколько у них перегноя, джунгли вырастить можно… Трамвай остановился перед Станцией. Кучер — судя по фуражке, из расформированных нынче дружинников — помог вынести чемоданы Ласке с её студентиком, а Артемий со Спичкой управлялись сами. Поезд уже подали. Поезд привычный, сделанный, как исстари заведено в Городе: пассажирский вагон цеплялся сзади к гружёному составу, а уж в Рельске его собачили к пассажирскому поезду. Кто теперь управлял, Артемий не знал. Одонги перевелись — и глухие, и нет… На станции он заметил рыжий вихор Гришки Филина. — А можно я выберу? — спросила Мишка, подёргав Артемия за рукав. — Да, да… только в серёдке вагона. А то окажемся над колёсами и трясти будет, — ответил Артемий. — Спичка, чемоданы оставь! Сам управлюсь. — Сам-сам… я тоже много чего сам умею… — пробурчал Спичка и впрыгнул в вагон вслед за Мишкой. Они с Грифом хлопнули по рукам. Лицо у него почти не изменилось — даже, кажется, помолодело за те года, что он в своём Соборе кукует. Только глаза какие-то странные… на рыбьи похожи. — Ну здорово, Артемий-вечно-не-ко-времени! — хохотнул Гриф. — Не так уж хорошо за речкой кормят, а? Или на приключения потянуло? Середина жизни — айда в лесок погуще? — Да, да… решил, что давно не бился головой о столичные притолоки. Надо наверстать, — ухмыльнулся Артемий. — А ты чего тут? Я думал, тебе нельзя отлучаться, а то Собор убежит. — Собор вяжу не я, а смотритель его. Он дёргается — а его по контрфорсу метлой, чтобы не шалил! — Гришка улыбнулся, обнажив золотой, оставшийся ещё с воровских времён клык. — А вот за машинерией следить… ну, она больше не балует. Не перед кем ей стало кочевряжиться, как все лестницы в небо обрушились. — Раз там все такие самостоятельные, то ты бы Лару, что ли, навещал. От Рубина ни весточки, я уезжаю… — Вот намылить бы этому Стаху шею, — цыкнул Гриф. — Надо ж было захомутать такую журавушку, только чтобы дёрнуть в армию! Дурак. — Это он от меня научился, — грустно усмехнулся Артемий, глядя поверх плеча Грифа. — Верно говорят, что мы, укладские, мастера журавлей из рук выбрасывать… — Вот и поделом вам обоим, — припечатал Гриф. — Что закажешь — тем и карман набьёшь. — Даже не скажешь, что время лечит? — Вот ещё — лечить оно должно! Что его дохтуру всучили — это разовая акция была, больше таких не проводим и для тебя, Медведь, исключений не сделаем… будешь зевать и на печи лежать — время только покалечит. Так что давай, Артемий, — Гриф похлопал его по плечу. — Езжай в свою Столицу и делай… что ты там делать собрался. — И тебе удачи. Чтоб Собор не треснул. Сперва за окном поезда уныло ползла бесконечной зелено-жёлтой лентой степь. Мишка, скинув с ног растоптанные башмачки, замотала уши платком, чтобы стук не так раздражал, и уткнулась носом в свой гербарий. Рисовать по тряске не получалось. Артемий и Спичка от нечего делать резались в карты — причём пострел брал у него партию за партией. Тот порывался читать, но это от нервов. — Успеешь ещё начитаться. И в Столице, и тут, как в Рельске подтянутся… — проворчал Артемий. — Пять суток до Столицы. Мишка, услышав про пятеро суток, издала недовольный звук, но когда Артемий поглядел на неё вопросительно — только помотала головой и придвинула гербарий к глазам ещё ближе. — Так вот чего тебя не дождаться было, — ухмыльнулся Спичка, а сам стрельнул глазами в окно — он-то раньше поезда только видел… — Да, да… вот такой из меня дурной сын. И отца не навещал, и нютаг не вспоминал, — хмыкнул Артемий. — Хотя отец бы мне первый шею намылил, если бы я появился дома без диплома. Знал, что у меня сердце к делу лежит, а не к книжеству. Если б я по молодости дома оказался, то вовек бы не уехал… — А теперь мы едем, — заметил Спичка. — А на Горхоне больше ни отца, ни дома… — Артемий поглядел на степь, которая больше не казалась ему матерью — есть в ней что-то пустое и стылое, как в фотокарточке покойницы. — …ну, ты парень толковый. У тебя всё впереди. Авось выбьешься на научные верхотуры. Нет — практику найдёшь пошире нашей городской. — Да ну тебя, — скривился Спичка — не любит, когда его гладят, привереда нашёлся. — Говоришь так, будто завтра на погост собираешься… В Рельске, пока вагон перецепляли, пришлось выйти, а затем сгрудиться на одном диване. Диван холщовый, удобный. Своих денег стоил, конечно, но жаба нет-нет, да поддушивала. Артемий, в своё время ездивший только третьим классом, сорок раз Даниилу писал, что второй им «жирно будет». Всё, что получал в ответ — угрозы взять билет на его имя три билета в первый. Впрочем, Мишке от этого становилось не легче. Когда в купе появились чужие — тихая благообразная парочка со старушкой-божьим одуванчиком, — она забилась всё в угол и пряталась за рукой Артемия. Спала, облокотившись на него. Молчала. В поездах неохота разговаривать. В третьем классе-то ладно, там все галдят, как птичий базар. Но тут слишком степенно для этого, что ли. Да и не о чем. Вот это «не о чем» тянулось через степь, лесостепь с ясенями, липняки с берёзами, ельники и плоские, как доска, заливные луга с виднеющимися вдалеке скупыми северными реками. Когда до Столицы оставалось что-то около двух станций — Артемий, к поездам непривычный, терялся — он задремал: в Столице так станут греметь, что и мёртвого подымут. Только разбудил его не грохот пассажиров, а кто-то, назойливо щелкающий пальцами ему перед носом. — Спичка, ты что как с собакой… — пробурчал Артемий, ещё не открывая глаз. — Лучше б за плечо потряс!.. — Потряс бы, Бурах, да твои оба заняты. Артемий открыл глаза. Над ним, в распахнутом горчичном пиджаке, стоял Андрей Стаматин. Не успел он спросить, как он тут оказался и какого чёрта забыл, как бывший кабатчик заговорил деловито, за пять лет неизменившимся голосом: — Бери свою шпану и выметайся. В Столице обсчитают, не сходя с перрона, а пасти тебя некому. И про билет не начинай — у проводников нюх только на тех, кто дальше своей станции едет, на вас им плевать. — Погоди, ты тут каким боком?.. — Артемий растёр лицо, чтобы прогнать дремоту. — У нас с Данковским договорено. — Данька твой у нас на даче коньяк жрёт, — усмехнулся Андрей и, под кивок Спички, схватил с багажной полки, один из их чемоданов. — Я за него. Андрей и Спичка выволокли чемоданы, Артемий выводил Мишку — та, хоть и насупилась, не слишком противилась. Стоило им с девчонкой встать на узенький, побитый уже перрон, как поезд громыхнул колёсами и тронулся в сторону Столицы — на низком северном небе над ней расползлось чернильное пятно грозовых туч. Стаматин обогнул деревянное здание вокзала, и Артемию ничего не оставалось, кроме как тащить детей следом. — Мы же не в городе, — пробурчала Мишка. — И это — не наш тарабаганчик. — Знаю, хонгор, — Артемий пригладил её по волосам. — Самому интересно. — Ничего интересного тут, Бурах, нет, — хмыкнул Андрей. — Выволокли мы твоего Данковского голову проветривать, пока он в своей лаборатории до конца не убился, а он про тебя сказал. Всё равно надо было посылку забрать. Решил, что проще заодно и вас подобрать. У нас второй этаж флигеля пустой, разойдёмся как-нибудь. — А, то есть бакалавр тут… это хорошо… — пробурчал Спичка, глядя себе под ноги. — Спросить много что надо… — Спросишь, спросишь… как звать-то? — Спи… — осёкся почему-то, хотя, казалось бы, со Стаматиным можно и по-городски, а не как Артемий их в документы вписывал, когда за реку перебирались. — Степан. — Спичка, значит… вот вымахал бикфордов шнур, — усмехнулся Андрей. — И тебя Данька зафрахтовал? Это он любит. Думает, что проще самому с начала учить, чем терпеть… достался же вам диктатор в халате. — А ты как будто не такой, — осадил его Бурах. — Это ты с Петром дел не вёл. Тогда бы понял, что я ещё образец снисходительности, — хмыкнул Андрей. За заборчиком, отрезавшим привокзальный городишко от влажных северных лугов, стоял рыжий автомобиль, такой яркий, что, кажется, будто тебе в глаз брызнуло апельсиновым соком. Авто поновее тех, что Артемий видел, пока ещё пытался учиться в Столице — корпус длиннее, не такой угловато-квадратный. Андрей сунул в заднюю часть корпуса ключ и поднял крышку багажника, где уже лежал какой-то пакет. Он деловито устроил все три чемодана — хотя Артемию ещё после первого казалось, что пихать некуда, — захлопнул багажник и, выпрямившись, оглядел его, прячущуюся за его боком Мишку и ковыряющего землю носком ботинка Спичку. — Ты с девчонкой назад, сам — в правую сторону сдвинься. Парень, ты за штурмана, — Андрей хлопнул Спичку по плечу и отпер дверь на водительское сиденье. Артемий сперва запустил Мишку и помог ей повернуть котомку к животу, затем сел сам. Он уже видел, что Спичка начал щупать всё, до чего дотягивался. — Ты, наверное, ушки бы под платок спрятала, — посоветовал Мишке Артемий. — Он у тебя громкий? — Вообще нет, но конкретно для неё — да, — ответил Андрей. — Это же та девочка, которая через чёрную лестницу от меня бегала? Мишка, да? — Мира, — буркнула она: казённое «Мира» доставалось всем, кто Мишке не нравился — на него удобно не откликаться. — Дело твоё, — Андрей поднял ладонь. — Трогаю. Не удивляйся. Стаматин не соврал: по сравнению с теми «механическими тарантасами», что изредка проносились по окраинным улочкам Столицы, эта машина молчала. Но завёдшийся двигатель всё равно рыкнул, корпус дрогнул, и Мишка закрыла уши ладошками поверх намотанного платка. Спичка тут же затрещал с Андреем: что за машина, откуда взял, как с ней вообще, «такого и в синема не нарисуют»… Артемий слушал вполуха. Сам поглядывал на Мишку, а в остальное время смотрел в окно. Низкорослые деревья росли на лугах, как разбросанные по столу куски ваты. Где-то вдалеке паслись коровы — пятнистые и худосочные, не чета степным кряжистым быкам, — и виднелись островки чужих садов. Трястись пришлось что-то около трети часа. Андрей остановил перед воротами в деревянном заборе, на который была приколочена конструкция из нескольких затейливо изогнутых листов металла, железных тросов и крашенных деревяшек. — Бурах, иди помогай, — махнул рукой Андрей. Артемий вылез из машины. Мишка спрыгнула за ним и, толкнув незапертую калитку, дунула в сад. Спичка чертыхнулся и уже собрался за ней, как Андрей схватил его за плечо. — Отстань от дитя. Дальше забора не убежит, — фыркнул он. — Иди лучше бакалавра растряси. Дом с верандой, не заблудишься. Артемий навалился на створки ворот — те со скрипом поддались. Андрей сделал ему знак отойти. Автомобиль скрылся за раскидистыми кустами — увели их чемоданы. Артемий нашёл глазами, в прорезях между густыми зарослями привозных растений ту самую веранду и, помявшись немного на месте, двинул туда. Между столбиками натянут гамак. На гамаке покачивалась не слишком красивая девица лет двадцати с чем-то, накрывшая лицо какой-то иностранной книжкой. Её, одной ладонью опираясь на мольберт, лепил из пятен цвета Пётр. Безразмерный тулуп он сменил на зелёный халат, в котором из безразмерного — только рукава. Вспомнил, что голова изредка моется… — А. Бурах, — Пётр кивнул ему, но тут же повернулся к мольберту — не настолько он, видать, интересен художнику. — Как вышло-то? Никого больше не задавило?.. — Если и давило, то я об этом не знаю, — Артемий передёрнул плечами. — Всё равно, как год вышел, на тот берег перебрались… только под Заводами что-то копались, но это уже без меня. — Там коридор один и неглубокий, его… не скажу, что легко, но проще остальных чем-нибудь залить. Ну и хорошо. Ну и хорошо… Девица приподняла с лица книжку. Увидев Артемия, как-то вздрогнула крупно, попыталась сесть. — …не доводи до греха, — тихонько попросил её Пётр. — Мне ещё чуток надо… — Снова вы со своими «чутками», Пётр Ионович… — обречённо вздохнула девица и улеглась обратно, даже в ту же позу — видать, выдрессировали её Стаматины. — Вы, моя дорогая, знали, на что шли, — усмехнулся Пётр. — И вам всегда есть, куда идти. Не мог же Алексей просто потерять своё разрешение на строительство… и вообще дайте мне пять минут тишины. Тебя, Бурах, это тоже касается. — Какие мы нежные… — Артемий махнул рукой и спустился с веранды. Мишку теперь, пока сама есть не захочет, из сада не вытащишь — столько незнакомых растений, раздолье! Спичку он видел в окнах первого этажа, куда он почти не вмещался — и правда, вымахал бикфордов шнур… Данковского не видно. Надо спросить у хозяев, куда его дели. Вряд ли его дурили. Не настолько он нужен Андрею, чтобы его дурить, да и как бы иначе он узнал про поезд?.. Андрей, сунув руки в карманы пиджака, подошёл и остановился, не поднимаясь. Видать, уловил как-то, что Петра сейчас лучше не трогать. — А это кто? — Артемий кивнул на лежащую в гамаке девицу. — Неужто кончил блядовать? — Обижаешь, Бурах. Я стар, но не настолько! — Андрей улыбнулся, обнажив зубы. — Это Петина протеже, Инна. Приехала, чтобы мы ей подписали прожект театра. Третью неделю, вот, подписываем. — То есть она ещё неучёная? — Артемий нахмурился. — Так можно разве? А если из-за неё обрушится чего?.. — Да учёная, учёная… просто дури у нас в званиях много. Она с женских курсов. Там дают звание архитектора, но не разрешение на строительство. Понимают, что с тем дерьмом, в которое университетскую программу превратили, все будут только девчонок подписывать — и материал знают лучше, и после аванса не пропадут. — Тогда чего тянете, раз она не бестолковая? — Вот как раз поэтому и тянем. Брат думает, что она может лучше. Сам исправлять не станет, готовых ответов не терпим, но продавить в нужную сторону — это пожалуйста. Если своим умом дойдёт — прекрасно. Если нет… ну, думаю, что всё-таки дойдёт. Девчонка способная, брат иногда умеет объяснять… сработаются. — Хорошее дело, — кивнул Артемий. — А Данька где? — Марафет наводит, где ж ещё, — усмехнулся Андрей. — Я ему говорил, что тебе он больше в неглиже понравится. Но не послушал! Артемий смерил Андрея тяжёлым взглядом. Тот только рассмеялся и хлопнул его по плечу. — Ладно, ладно, больше не лезу… шёл бы ты к нему, а то Спичку твоего замучают. Артемий пожал плечами и, скользнув мимо Петра, вошёл в дом. Здоровенные окна ловили свет, которого на севере не больно-то щедро. Стенка, перед которой стоял горшок с каким-то цветущим кустиком, расписана теми же самыми кустиками, но такими, от взгляда на которые кружится голова. В гостиной с круглым столом, заваленным чёрте чем, Спичка нарезал круги… Данковский спустился, на ходу поправляя плащ — не змеиный, а какой-то полегче; он, из красной гофрированной ткани, хоть и был не таким ярким, как намалёванные в передней ветки, всё равно ел глаза. Лицо у него изменилось на удивление мало: волосы, разве что, сильнее поседели, да тени от чёрной бессонницы исчезли. Глаза, по-прежнему проницательные, как будто едва заметной дымкой подёрнулись. Жал руку он крепче, чем раньше. Не потому что мышцу нарастил — просто пальцы как будто стали ещё сильнее давить. Даже Спичка, привыкший к железной хватке Ноткина, не удержался и сморщился. — Коллега, — сказал Даниил, глядя Артемию прямо в глаза так легко, будто не было между ними разбитой Башни и пяти лет по разным концам страны. — Ойнон, — Артемий попытался ответить тем же, но не сумел — всё-таки отвёл глаза. — Ты… э… написал бы, что ли. — Я рад бы, но сами, должно быть, понимаете: для Андрея Стаматина нет желаний, кроме собственных… — Даниил коротко улыбнулся, стрельнув глазами в проход в переднюю — а ну как кабатчик подслушивает? — Впрочем, какой-то резон у них есть. Житье в Столице летом хуже доносительства и безнравственнее литературного негритянства… — А это?.. — спросил Спичка. — Заказ писания за себя. Тельман так половину своих публикаций сделал. — Вот жук, — с искренним возмущением выдохнул Спичка. — Букашка. Жук звучит слишком гордо, — поправил Даниил. — Впрочем, нет, не следует обижать любых насекомых… в отличие от Тельмана, они способны возбудить искреннее и невинное любопытство. А на Тельмане можно изучать только глубину разложения академической среды. — Данил Давидыч, — Спичка почесал нос. — Я это… спросить хотел… И Спичка сел спрашивать — про экзамены свои, про то, что и как говорить, как принимать будут… Даниил с серьёзным видом кивал и что-то уточнял. Артемий, которому Спичке давно стало нечего говорить, кроме как «ты, главное, не дрейфь и себя не загоняй — из всего выберемся», только угукал и, подперев небритую щёку ладонью, глядел на Даниила. Он как-то спокойнее стал. Строже — не потому что разучился улыбаться и зубоскалить, но было в нём что-то… высокое, что ли. Что-то, перед чем поневоле голову склоняешь. Как перед ночным небом, когда на него высыпают все звёзды разом. Или перед блеском их невозможной Башни… Когда, видимо, и сам стал уставать, Даниил попросил Спичку повторить несколько фраз на латыни. Тот произнёс их куда чище, чем когда-либо умел Артемий. — Что же… голова у вас ясная. Всё, что я могу вам порекомендовать — не мутить её излишним повторением. Правда, знания по поводу иммунологии устарели… но, как вернёмся в город, дам вам один очерк, его будет достаточно, — пробормотал Даниил. — Кто вас по латыни готовил, кстати говоря? При всём уважении, вряд ли Артемий. — Докторша наша новая. Серафима Николаевна… чёрт, фамилию забыл что-то. Как у поэтессы какой-то… на «Л», что ли?.. — Лохвицкая? — спросил Даниил, и Артемий заметил, как напряглись под плащом его плечи. — Вот. — Вот как… — Даниил сцепил руки в замок и поглядел перед собой пустым взглядом, но потом встряхнулся. — Тогда вам повезло с наставницей. Я бы на вашем месте не переживал. — Спичка, — вздохнул Артемий. — Ты бы это… Мишку нашёл. А то давно не видно. — Найдёшь её тут, как же… — пробурчал Спичка — понял, похоже, что не за тем его отсылают; но спорить не стал — и за это Артемий ему «спасибо» сказать должен. Ушёл. Они с Даниилом остались вдвоём, разделённые только столом — таким же круглым, как комната в Омуте… Даниил стянул перчатки. Артемий заметил, что на пальцах — узловатых, с обломанными отчего-то ногтями — ложе ногтей стало каким-то синюшным. — Ойнон, — вздохнул Артемий и, облокотившись на стол, придвинулся к Даниилу. — Знаю я, что Серафима Николаевна у тебя работала. — Нет, она не просто работала… если бы у «Танатики» были руки, то она была бы десницей, — Даниил усмехнулся, но как-то печально. — Рад слышать, что она нашла место и финансирование. Ей и правда нужна вседозволенность, которую могут предоставить только Каины. — А тебе? — спросил Артемий, испытующе глянув на Данковского. Даниил откинулся на спинку стола. Взъерошил волосы — нет, как-то сильно он поседел за последние пять лет… может, у них так все седеют. Но зная, каким нервным тот бывает, Артемий не больно-то в это верил. — А я… задолжал вам извинения, — вздохнул Даниил. — За тон своих писем после Башни, и… делает ли тот факт, что ваш отец вынес песочную язву из небытья, меня вашим должником? Не знаю. Не важно. Важно, что именно песочная язва позволяет нам приблизиться к цели, которую ставила перед собой «Танатика»… и название препарата придётся арендовать у вас, полагаю. — В каком смысле… ты же уже сделал свою панацею, или я путаю? — Артемий нахмурился, не понимая, что Даниил несёт — забыл за пять лет, каково это: общаться с утопистами. — Я говорю не про неё, а про панацею в её словарном смысле — универсальное средство против всех инфекций, возбуждаемых бактериями, вирусами, а также простейшими и грибами… песчаная язва — универсальное лекарство, Артемий. Любой инородный агент она выжигает. Единственный недостаток — следующими сгорают клетки носителя… и нам никак не удаётся поймать момент, в который болезнь уже выжжена, но язва ещё не переключилась на носителя. — Ага… и как же это выяснять? Не стал бы ты людей заражать… — Нет. Среднестатистических людей — точно нет. Но вот тех, кто от нормы отличается… что вы знаете о судьбе Симона Каина? Артемий растерялся. Артемий — если не считать странных оговорок Хана и общекаинского отрицания смерти — знал ровно то же, что и все в Городе. — Помер в один день с отцом, — сказал он. — Тоже от чумы… — Ошибаетесь, — улыбнулся-оскалился Даниил — видать, поймал Артемия на том, что тот знает меньше, чем столичное светило. — Симон был убит не песчаной язвой, а рукой Рубина, вивисекцировавшего его ради вакцин… песчаная язва спровоцировала только летаргию. Думаю, не вмешайся Рубин, Симон рано или поздно оправился бы: из-за остановки жизнедеятельности разрушение тела тоже приостановилось, и у иммунной системы появилось время справиться с болезнью… как это возможно — не спрашивайте. Аномалия. Мутация. Один случай из миллиона. Помимо Симона, я нашёл только один такой «модельный случай», на котором можно изучать клинику песчанки без нарушения всех этических конвенций. — И на ком же?.. — спросил Артемий, а в затылке уж скреблось нехорошее предчувствие. — На себе. Артемий тяжело выдохнул. Ну, теперь хотя бы понятно, почему докторша Лохвицкая записала Даниила в «мазохисты». Пострадать за науку, видать, захотелось… — То есть… и как… как? — Боль, потеря сознания, кома на ближайшие полмесяца, — Даниил пожал плечами, будто они тут погоду обсуждали. — Впрочем, клиническую картину мы уже установили, а в остальном наблюдения не так эффективны. Для того, чтобы составить протокол по поводу всех возбудителей, нужно всех их на руках иметь, что невозможно!.. необходимо ослаблять саму песчаную язву. — Здравая мысль, — выдохнул Артемий. — И как? — А вот это, коллега, уже ваш вопрос, — усмехнулся Даниил. — Конечно, не совсем ваш… но вы уже решили один раз неразрешимую задачу. Смею надеяться, что при должном упорстве вы справитесь и во второй. Артемий ущипнул себя за переносицу. Чего он, спрашивается, ждал? Это же Даниил Данковский. Человек, который посередь чумы увлёкся летучей Башней так, что чуть не забыл обо всём остальном… может, он и не сошёлся с Каиными как раз потому что его прожекты слишком утопические даже для них. Не сошёлся… с земным такие люди редко сходятся. Артемий протянул руку. Заправил за ухо Даниила прядь, которую он сам же растрепал. — Ойнон… — пробормотал как-то беспомощно, не понимая, как теперь говорить, когда их разделило пятью годами на разных концах страны. — Повторяетесь, коллега, — улыбнулся Даниил и прильнул к его ладони, как кошка; будто эти пять лет существовали только в голове Артемия. — Было у вас какое-то другое словечко, которым вы меня раз назвали… на «х», кажется?.. — Хөөрхэн? — Да. Оно мне милее.